Лихорадка
Шрифт:
И тут он произнес:
— Знаете, все это ни к чему. Так что смело можете оставить меня в покое. Когда приходит твой час, ты это чувствуешь.
— Но ваш час еще не пришел, господин Эмерсон, — возразила Клэр.
Наконец он повернулся, и если даже и удивился ее появлению, то вида не показал. У нее возникло ощущение, что его уже ничто не удивляет. Для него не существует ни радости, ни боли. С тупым равнодушием он наблюдал за ее приближением.
— Ваша операция была удачной, — сказала она. — Опухоль извлекли, и велика
Ее слова, казалось, не произвели никакого впечатления на старика. Он снова отвернулся к окну.
— У такого, как я, не может быть нормальной жизни.
— Но мы можем контролировать припадки. Возможно, нам даже удастся избавиться от них раз и…
— Меня все боятся.
Эти слова, произнесенные с такой покорностью и обреченностью, все объясняли. Он страдает болезнью, от которой нет лекарств, от которой нельзя излечиться. И нет хирургической операции по удалению страха и отвращения, которые испытывали к нему соседи.
— Я вижу это по их глазам, — признался он. — Вижу каждый раз, когда прохожу мимо них по улице или случайно задеваю в магазине. Они шарахаются, как будто их обожгли кислотой. Все боятся прикоснуться ко мне. Вот уже тридцать лет до меня никто не дотрагивался. Только врачи и медсестры. Люди, у которых нет выбора. Вы же видите, я ядовит. И опасен. Я городское чудовище.
— Нет, господин Эмерсон. Вы не чудовище. Все эти годы вы обвиняете себя в том, что случилось много лет назад, но я не верю в вашу вину. Это болезнь. Вы не отвечали за свои поступки.
Старик не смотрел на нее, и Клэр сомневалась, что он ее слышит.
— Господин Эмерсон!
Уоррен по-прежнему смотрел в окно.
— Очень любезно с вашей стороны, что пришли проведать меня, — пробормотал он. — Но только не надо меня обманывать, доктор Эллиот. Я знаю, что я сделал. — Он глубоко вздохнул и как будто бы еще больше съежился. — Я так устал. Каждую ночь засыпаю с мыслью о том, что уже не проснусь. С надеждой на это. И каждое утро, открывая глаза, испытываю разочарование. Люди считают, что это так трудно — бороться за жизнь. Но знаете, на самом деле это просто. Гораздо труднее умереть.
Клэр нечего было сказать в ответ. Она посмотрела на поднос с нетронутой едой, который стоял на подоконнике. Куриная грудка в соусе, горка риса, зернышки которого поблескивали крохотными жемчужинками. И хлеб, основа жизни. Жизни, которая так опостылела Уоррену Эмерсону. «Я не могу заставить тебя жить, — подумала Клэр. — Я могу насильно кормить тебя жидкостями через нос, но не способна вдохнуть радость в твою грудь».
— Доктор Эллиот!
Обернувшись, Клэр увидела стоявшую в дверях медсестру.
— Вам звонит доктор Клевенджер из патологии, пытается застать вас. Он на третьей линии.
Клэр вышла из палаты Уоррена Эмерсона и сняла трубку на посту дежурной
— Клэр Эллиот слушает.
— Я рад, что поймал вас, — сказал Клевенджер. — Доктор Ротстейн предупредил меня, что вы приедете сегодня, и я подумал, что, может быть, вы зайдете к нам в патологию и посмотрите эти срезы. Ротстейн уже спускается.
— Что за срезы?
— С опухоли, которую удалили вашему пациенту во время краниотомии. Целая неделя ушла на то, чтобы установить природу этой ткани. Я только сегодня получил срезы.
— Это менингиома?
— Ничего похожего.
— Тогда что же?
В его голосе она почувствовала нотки восторга.
— Это невероятно, вы должны сами на это посмотреть.
Ферн Корнуоллис увидела приветственный транспарант под потолком спортивного зала и вздохнула.
«Старшая школа Нокс — лучшее всех!!!»
Надо же, ученики так старались, готовили этот транспарант, карабкались по высоченным лестницам, чтобы закрепить его на балках, но даже не удосужились проверить грамматику. Позор для школы, учителей и для самой Ферн, но снимать растяжку и исправлять ошибку слишком хлопотно. Впрочем, когда выключат свет, начнет грохотать музыка, и воздух наполнится парами подростковых гормонов, вряд ли кто заметит этот ляп.
— Вечером обещали снегопад, — сообщил Линкольн. — Как думаешь, может, стоит отменить мероприятие?
«Кстати, о гормонах». Ферн обернулась, и у нее внутри все задрожало — так случалось каждый раз, когда она видела его. Удивительно, но он не замечал ее тоскующего взгляда. Мужчины так слепы!
— Мы уже два раза переносили праздник, — возразила она. — Детям нужна какая-то отдушина, чтобы пережить этот ужасный месяц.
— Говорят, выпадет до ста пятидесяти миллиметров осадков, к полуночи снег усилится.
— К тому времени бал уже закончится. Они все разойдутся по домам.
Линкольн кивнул, с явным беспокойством оглядывая спортзал, который украсили бело-голубыми лентами и серебристыми воздушными шарами. Холодные краски зимы. Группка девчонок — почему вся работа вечно достается девочкам? — накрывала столы, устанавливала чашу для смешивания пунша и подносы с печеньем, раскладывала одноразовые тарелки и салфетки. В дальнем углу лохматый парень настраивал аппаратуру, и усилитель периодически исторгал мерзкие звуки, от которых закладывало уши.
— Пожалуйста, убавь звук! — крикнула Ферн, прикладывая руку ко лбу. — С этими детьми я вконец оглохну.
— Может, это и к лучшему, они ведь такую ужасную музыку слушают.
— Да, городской рэп в наших лесах. Такими движениями только опавшие листья раскидывать.
— Известно, сколько народу придет сегодня?
— На первый праздник в этом учебном году? Полагаю, полный зал. Четыре класса, минус тридцать восемь потенциальных смутьянов, которых не допустили.
— Их уже так много?