Лист Мёбиуса
Шрифт:
— Мне очень приятно. Очень. Но я не сомневался, что рано или поздно так и будет.
— Значит, этот человек, эта неустановленная личность все-таки Пент! — радовался Пент. — Недурственное имя, на финское смахивает. Теперь понятно, почему я в последнее время так упорно таращился на пятиугольники!
— Таращились на пятиугольники?
— Так точно! как говорят солдаты, у которых ведь тоже звездочки на пилотках. Таращился… как баран на новые ворота.
Доктор Моориц воззрился на него с изумлением.
— Что вы на меня так смотрите? А-а, понимаю. Понес шизофреническую ересь. Но скажите-ка, как еще называется пятиугольник?
— Пятиугольник?.. — Врач
— Вот именно! Пентаграмма. Пента — Пент…
Наконец и психиатр сообразил, в чем дело, сообразил представитель науки, которой только что дали здесь не самую высокую оценку.
— Сегодня у нас игра больше не заладится, — сказал Пент (фамилии у него пока не было) и стал складывать фигуры в коробку. — Я малость не в себе. Н-да, и впрямь в каждом деле есть доброе и дурное: вы во всяком случае такой радости не испытывали из-за какого-то односложного имени. Я тоже. Кстати, при наречении этого имени, при обретении своего первого личного достояния я будто бы воспротивился с отчаянным плачем и во время крещения запустил в святую купель резиновой собачкой. А теперь вот радость несказанная!
— Если и дальше так пойдет, скоро наступит конец нашей шахматной игре. Вы химик, родились в Таллинне — нет, скажем осторожнее — росли в Таллинне, потому что места рождения, где вы запустили собачкой в воду, мы твердо не знаем. Так. Приблизительный год вашего рождения мы можем определить с весьма малой погрешностью. Найдем в архиве ТПИ за определенные годы списки выпускников. С этим мы справимся за три-четыре дня.
Химик Пент особой радости не выразил:
— Дайте мне все-таки еще недельку… Мне так хочется выяснить все самому. Вы же видите, как мне понравилось второе обретение имени… — У него был вид ребенка, у которого хотят отобрать его резинового щеночка. Врач смотрел на него с усмешкой.
— Не возражаю, тем более, что вас никто не разыскивает. Оно и понятно, учитывая ваш характер. По крайней мере мне. Вообще же все это необычно. Вот именно. Но вы можете быть вполне спокойны и продолжать свои мемуары, поскольку я все равно бы так сразу вас не выписал.
— Почему? — удивился Пент. Даже испугался.
— Разве вы чувствуете себя вполне здоровым человеком?
— Ну конечно!
— И полагаете, что подобная потеря памяти — вещь вполне обычная? Если бы я признал ее обычной, то вы…
— … Да, я в самом деле немного обиделся бы, — доверительно улыбнулся бесфамильный химик.
— Вам нужно время, чтобы прийти в себя, а я, со своей стороны, хотел бы установить причины вашей амнезии. Сказать по правде, тут у меня нет ни малейшего представления. Так что уж доверьтесь нам по-хорошему, хотя, как выяснилось, вы не питаете к нам особого уважения. И будьте довольны, что пока все идет в соответствии с обычной, «консервативной врачебной этикой», которая ни в малейшей степени не угрожает вашей драгоценной жизни.
— Пожалуйста, не считайте меня человеком, подносящим чашу с ядом, — произнес Пент (который должен примириться с тем, что отныне перешел в разряд полуустановленных личностей). — Вообще-то я человек лояльный и смирный, боящийся смерти и относящийся к ней уважительно. Когда я в средней школе на уроке химии должен был капнуть концентрированной азотной кислотой на живой желток — ведь оплодотворенное яйцо можно считать живым в какой-то степени, — то почувствовал себя палачом. Жизнь для меня — святое понятие, и было время, когда я чуть не попал в «сети религии». Правда, не совсем традиционной.
— Да что вы?! — пробурчал Карл Моориц.
— Представьте
— Право же, я как-то не задумывался над таким исходом, — признался лечащий врач. — В практике я ничего подобного не встречал. Вообще-то попадаются люди с полной и окончательной амнезией, по большей части от травм черепа, но их личность так или иначе всегда устанавливалась. Правда, бывают и такие больные, о которых ничего не сообщают, какие-нибудь бродяги, которых, может быть, выгнали из дома, но насколько я знаю, это уже полные идиоты; они до конца дней своих остаются в лечебнице и паспорт им совершенно ни к чему… Но неужели вы и вправду хотели бы начать все сначала именно теперь, в лучшие свои годы?
В комнате стало сумеречно, но доктор Моориц не поднялся, чтобы включить свет. Издалека доносился негромкий рокот моря и где-то хрипло и печально прогудел тепловоз.
— Не думаю, чтобы я о чем-то особенно сожалел… — Пент немного помолчал. — Но полагаю, что большинство людей стремится к чему-то подобному, возможно, не отдавая себе в том полного отчета.
Теперь и доктор промолчал. И снова прогудел тепловоз, по всей вероятности отыскивая в хитросплетении рельсов свой путь, свою единственно правильную колею.
— Я, — вполголоса начал Пент, ему как-то неловко было нарушать тишину и он наверняка не смог бы это сделать в своей привычной, лженаучной, щеголеватой манере, которая, возможно, была своеобразной защитной оболочкой. — Я знаю одного человека, которому пришлось все начать сначала… Но, может быть, мне лучше написать об этом. Если времени хватит…
Врач продолжал хранить молчание.
— А теперь пора идти. Завтра я верну вам парочку книжек. Мне немного неловко, что я их так глотаю. Покойной ночи!
Химик Пент встал и тихим шагом направился к двери.
— Покойной ночи!
Карл Моориц остался сидеть за столом.
Взошла полная луна.
Четко обозначились контуры корпусов. В каждом светилось несколько окон. За ними дежурят врачи и сестры; Пент вспомнил, что одна из сестер предсказала сегодня днем беспокойную ночь — психи, нет, скажем все же больные, будто бы особенно беспокойны в полнолуние.
Вероятно, и снотворных дали больше, однако с какой-нибудь подушки наверняка поднимется голова и вытаращит глаза, ничего не понимая, на синеватый колдовской свет. В такую ночь, как сегодня, наверняка заговорят Голоса. Монотонно и настойчиво доведут они до сведения избранника: «Человечество на краю гибели. Если ты хочешь его спасти, убей свою мать. Одну ее почку ты должен съесть, а вторую спрятать под лестницей в доме номер 17 по улице Кёйе. Во вторник будет ливень, и ты получишь весть». И больной встает, крадется к окну и яростно трясет решетку: ему дали задание! Но вот уже идут его мучители — санитары, а на самом деле иностранные шпионы и мясники, и на него натягивают смирительную рубашку. Его переводят в изолятор, или в депо, привязывают к кровати и сестра, конечно подкупленная, появляется с большим шприцем. «Только не троньте почку! — хрипит перепеленутый. — Во вторник ливень принесет мне весть», — и он норовит укусить мясников в белых халатах. Но вот он уже впадает в забытье. Голова падает на подушку, луна просачивается в комнату и проглатывает его. Почка матери остается нетронутой.