Лист Мёбиуса
Шрифт:
Пент объяснил (теперь, конечно, с помощью переводчицы), что бумагоделательная машина действительно весьма грозная штука, особенно для людей, не прошедших инструктажа по технике безопасности. Если бы члены уважаемой делегации поближе познакомились с рабочими, то, вероятно, заметили бы, что у некоторых не хватает пальца, особенно у рабочих старшего поколения. (Тут Пент заметил, что директор встревожился.) Именно у старых рабочих, потому что в стесненных условиях буржуазного строя, а тем более в период немецкой оккупации, здоровье рабочих ни во что не ставили. Директор снова расплылся в улыбке, однако ей не суждено было задержаться надолго, потому что химик Пент сказал далее, что в последнее время серьезных несчастных случаев не было, если не считать одного. Да, одного, который, однако, очень сильно на него подействовал.
Жердеподобная леди тут же вытащила блокнот и архидлиннющую, отлично уместившуюся между ее пальцами «ballpoint pen» [25]
— Это случилось с милым маленьким «kitten» [26] , — пояснил Пент.
25
Шариковая ручка (англ.).
26
Котенком (англ.).
Ручка замерла в руке у дамы.
— Kitten? — огонек в ее глазах потух. Конечно, котенок это весьма несущественно, она, наверное, предпочла бы услышать нечто вроде того, что машина оторвала кому-нибудь голову, впрочем, определенный интерес все-таки сохранился.
Да, миленькая маленькая кошечка каким-то образом оказалась на кожухе машины и безжалостный валик ухватил ее за хвост.
— Terrible… [27] — отреагировала дама и поинтересовалась, что же произошло дальше.
27
Ужасно (англ.).
— Ein Klecks [28] , — ответил Пент. Ноздри под тонкой переносицей дамы дрогнули, как у старого кавалерийского коня, почуявшего запах пороха. (Сравнение, кажется, заимствовано из прадедушкиного романа, но, по всей вероятности, способно произвести впечатление и в наши дни.) Дама все тщательно записала.
А теперь Пент счел необходимым завершить рассказ о печальном происшествии — действительно имевшем место! — сообщением о принятых мерах. Товарищ директор, большой любитель музыки, человек с тонкой душевной организацией, после этого мрачного инцидента приказал забрать металлической сеткой все ведущие в цех отверстия («кошачьи норы»). Ничего подобного больше не случится! Что же касается рабочих, то с ними постоянно проводятся занятия по технике безопасности не только возле бумагоделательной машины, но и в других местах — возле смесительного бассейна и суперкаландра.
28
Клякса (нем.). Здесь: мокрое место.
— А там тоже могут произойти несчастья? — полюбопытствовала дама, приподняв брови; как видно, несчастный котенок явился для нее hors d'?uvre [29] — закуской, после которой должно последовать нечто более существенное.
Пенту пришлось рассказать еще об одном случае — о скальпированной девушке. Гораздо более жадно, чем бумагоделательная машина, заглатывает своими валами суперкаландр, тот самый, что придает бумаге глянец. Когда-то давным-давно в самом деле был такой случай: волосы одной работницы попали в валки — но уж тут целиком была ее собственная вина, потому что к этой машине даже соблюдающие инструкцию мужчины не подходят без кепки. Однако история закончилась весьма благополучно, поскольку девушка дополняла свои не слишком густые от природы волосы накладной косой. Эту-то косу машина и заглотила. Однако Пент не упомянул о благополучном завершении истории, уточнил лишь, что это несчастье случилось тоже в условиях буржуазного строя, не заботившегося о здоровье рабочих.
29
Закуска (фр.).
Когда же Пент поведал еще, так сказать, для удовлетворения аппетита кровожадной дамы о мужчине, который упал ночью в ванну с кислотой и чью личность установили только по пряжке от ремня (было такое несчастье пару десятилетий назад на каком-то химкомбинате, производящем серную кислоту), та, кажется, более или менее насытилась.
— Каково положение верующих? Их подвергают дискриминации? И вообще принимают ли верующих на работу? Представителей каких религий и сект у вас больше всего?
Этим градом вопросов разразился тихий мужчина средних лет, настолько
Тут Пент вполне серьезно рассказал о свободе совести, о том, что коммунисты никому не позволяют осквернять алтарь души. Если верующие к тому же хорошие работники, их очень уважают на фабрике, поскольку в большинстве своем это люди трезвые и исполнительные.
Среди рабочих многие исповедуют лютеранство, вдохновенно импровизировал Пент, а некоторые поляки и литовцы вроде бы признают догматы римско-католической церкви. Русские рабочие в основном — как же это называется? ах да — православные, часть из них предпочитает креститься тремя перстами, другие убеждены в преимуществе двуперстного варианта; администрация фабрики относится одинаково терпимо к воззрениям тех и других, не отдавая никому предпочтения. Есть еще баптисты, методисты и анабаптисты… Пент старался изо всех сил, дабы припомнить все новые и новые секты. Среди молодых кое-кто интересуется буддизмом, а супружеская паpa Файнгольдов отдала свои сердца Яхве и трепещет перед ним, как то принято и положено. Свое перечисление он закончил — правда, с некоторым замешательством — одним мормоном, при этом переводчица «Интуриста» фыркнула в платочек.
— А атеисты? Есть ли представители такой секты?
Пент испугался: очевидно, он перестарался в своем усердии и нарисовал картину, которая может смутить кого угодно — длинная процессия верующих торжественно, неся хоругви, приближается к проходной; часть товарищей истово крестятся тремя перстами, часть осеняет себя двуперстием, буддист, погрузившись в нирвану, порой бормочет: «От mani padme hum» и теребит цветок лотоса; мормон… А этот что должен делать? Да ведь мормоны, кажется, многоженцы. Ну, значит идет мормон, одной рукой поддерживает Люсю, а другой взял под локоток Лейду… Но, черт возьми, может быть, я что-то путаю?
— Конечно, у нас особенно много атеистов, хотя мы не считаем атеизм сектанством. Но и к атеистам относимся очень уважительно, — заверил Пент. И в качестве образца бравого, безусловно воинствующего атеиста привел товарища директора лично, достигшего больших успехов в отрицании бога.
— А каких догматов придерживается он сам? — поинтересовался предполагаемый святой отец.
Этот вопрос требовал ответа с хитринкой, потому что «человек, связанный с Ватиканом», судя по всему, жаждал вступить в жаркую религиозную дискуссию. Его прежде совершенно равнодушный взгляд оживился, глаза загорелись, как у приметившего добычу хищника. Поэтому Пент поспешно признался, что хотя сам он атеист, но с большим почтением относится к накопленному Ватиканом опыту. (Вопрошающий взгляд директора: не перегибает ли он палку? Нет, не перегибает!) И когда святой отец заглотил наживку и пожелал, чтобы Пент уточнил, что именно он ценит в опыте Ватикана, у молодого специалиста был готов ответ. Его, химика Пента, всегда интересовала история и судьбы общественных институтов. Да, даже больше чем судьбы отдельных личностей и народов! Хотя он, к великому сожалению, не может разделить идеи Ватикана, все же с глубоким восхищением должен отметить тот удивительно долгий, бесконечно длинный период, который сумела выдержать организация, основывающаяся на жесткой субординации. Ведь сколько за это время успело родиться и погибнуть государств! Уж не в первой ли половине шестого века был создан орден францисканцев? А бенедиктинцы, кажется, появились еще раньше? (Эти сведения недавно потребовались ему для решения своеобразного кроссворда в одном английском иллюстрированном журнале, по правде сказать, весьма далекого от религии, даже фривольного издания! И решал он его, кстати, во время ночной смены в упомянутом розовом ящике, почерпнув сведения из энциклопедии.)
— Да… Все-таки более тысячи трехсот лет! — Пент вздохнул. Он далек от того, чтобы превозносить Ватикан — разница идеологических взглядов, — но сам он, гражданин нашего относительно молодого государства, считает этот неимоверный временной отрезок достойным всяческих похвал. Да, еще раз просим понять нас правильно!
— А чем вообще отличаются взгляды францисканцев от взглядов бенедиктинцев? — спросил он затем с наигранным, хитро продуманным интересом.
Пент, советский инженер, который неожиданно точно знает такие сведения и который с такой неожиданной стороны подходит к истории Ватикана, этот экстраординарный коммунист (а кем же еще он может быть!) буквально обворожил патера. Тот вытащил записную книжку и дал Пенту свои координаты — телефон и номер в гостинице, — выразив горячее желание встретиться с ним позже. Для небольшой беседы на религиозные темы.