Лист Мёбиуса
Шрифт:
Когда он, погрузившись в раздумья, гулял по парку — писанина никак не шла на ум, — то видел, как крепко досталось сестре Марте от доктора Моорица. (Пилле уже водворили в палату.) В таком запале Пенту еще не приходилось видеть Моорица. Очевидно, сестра Марта, немолодая уже женщина, была виновата в том, что Пилле выскользнула во двор. Вид у Марты был очень виноватый, кажется, она и пол-словечка не сказала в свою защиту, только слезы вытирала. Когда Моориц повернулся в сердцах и помчался прочь, сестра Марта осталась во дворе одна и, хмуря брови и поминутно утирая щеки, побрела в глубь парка по дорожке, ведущей к морю.
Пент, не слишком мешкая, поспешил следом.
Вскоре он увидел, что
— Вам-то какое дело! Оставьте меня в покое! Это я виновата! — выговорила Марта с неожиданной злостью. Пенту ничего не оставалось, как подождать, пока она успокоится.
Марта была женщина грузная, короткорукая и коротконогая. Сейчас, безутешно сгорбившись на камне, она походила на забытую кем-то тряпичную куклу, большую и плохо набитую. Она носила круглые очки с толстыми стеклами, и слезы текли из-под них ручьем.
— Очень хорошо, что он меня отругал! — всхлипывала Марта. — Очень даже хорошо! Я счастлива, что он, бедняжка, смог излить свой гнев! Гнев и боль!
Марта сняла очки и провела тыльной стороной ладони по глазам, серым, чтобы не сказать бесцветным, и близоруким. Не слишком красиво сравнивать глаза плачущей женщины с кусочками студня, но именно такое сравнение напрашивалось, отчего, наверное, Пенту стало не по себе: если она еще долго будет тереть глаза, от них ничего не останется.
Между тем Марта шмыгнула носом и перевела свой мутный взгляд на Пента. Ну надо же! Он прочел в ее взоре нечто вроде счастья или гордости. Невероятно, конечно, но именно так! Пент и раньше замечал нечто подобное — как ни странно, брань боготворимого может радовать. Во всяком случае, лучше брань, чем полное пренебрежение.
— Доктор Моориц — замечательный человек! Ужасно несчастный человек… — Эта немолодая женщина явно боготворила своего патрона. Вероятно, Марта одинока, кольца у нее на руке нет. В том числе и на левой, как у вдовы или разведенки.
— А Пилле Моориц очень тяжело больна? — решился спросить Пент, ибо что-то подсказывало ему — Марта непременно ответит, не упустит случая излить душу.
Так оно и было. Сестра Марта довольно быстро справилась с охватившим ее огорчением и с явным энтузиазмом — его даже уместно было бы поубавить — принялась рассказывать о своем идеале и божестве.
В ее лексике то и дело встречались эпитеты «ужасный», «чрезвычайный», «захватывающий», а из имен существительных превалировали «боль», «мучение», «благородство», «душевность», «отчаяние», и все эти слова она произносила так, что в печатном виде их следует давать если не с большой буквы, то по меньшей мере разрядкой.
Итак, Карл Моориц родился в очень хорошей семье и был чрезвычайно одаренным студентом-медиком. Уже первые его работы в студенческом научном обществе вселили самую большую уверенность в его блестящем будущем. Он специализировался по хирургии и можно не сомневаться, что достиг бы превосходных результатов и спас бы многих бедных страдальцев, потому что скальпели буквально порхали в его руках … (Здесь, несмотря на серьезность ситуации, Пент С. не сдержал легкой усмешки: от порхающих скальпелей хочешь не хочешь станет не по себе. К тому же интересно было бы знать, каким образом сестра Марта все это видела собственными глазами.) Первые же исследования Карла Моорица сразу нашли место в ученых записках университета и наделали много шума. И сверх того
На третьем или четвертом курсе научные интересы молодых людей — Карла и Пилле — соединились. Кстати, Пилле также была очень перспективной студенткой, конечно, не такой, как Карл, но все же тетя Марта могла быть уверенной и в ее будущих успехах. Милая нежная девушка, казалось, избрала весьма подходящую профессию, а именно пе… педиатрию. Педиатры лечат детей, сочла нужным уточнить добрая Марта.
Сестра Марта также отдала должное красоте Пилле — у нее были золотистые локоны и глаза цвета незабудки. Общие научные интересы переросли в дружбу и затем… Затем уже в любовь. Молодые люди гуляли рука об руку в парке Тоомемяги и в других местах — кафе и увеселительные заведения их не привлекали. Особенно часто они задумчиво стояли перед памятниками корифеям медицинской науки Карлу фон Бэру и Пирогову.
Следует сказать, что Пент С. слушал Марту с большим интересом и в то же время чувствовал себя как-то неловко. Содержание рассказа сомнений не вызывало, потому что и Карл Моориц и Пилле, насколько он сумел разглядеть ее на суку, были красивыми людьми и почему бы им не учиться хорошо. А если они влюбились, то наверняка гуляли в парке. Но по форме монолог Марты со всеми подъемами и падениями голоса, многозначительным паузами был просто невыносим. Тем более что прекрасный замок иллюзий наверняка возводили с таким старанием исключительно для того, чтобы тут же его разрушить. И было совершенно необходимо, чтобы он рухнул с превеликим шумом и грохотом, в высшей степени трагически.
Сентиментализм — жуткая штука! — думал Пент. Его сладости дьявольски смахивают на садистские. Не следует забывать, как это часто случается, что садист тоже любит свой объект: если бы он был ему безразличен, то и страдания его были бы ему столь же безразличны. Во всяком случае, это относится к подлинному, так сказать, классическому садисту, поскольку садизм не что иное как извращенная форма любви. Конечно, встречаются садисты-дегенераты, но… гмм — это уже тема для обсуждения с Якобом. А вообще Пент перенес бы оба эти чувства, равно начинающиеся на букву «с» — сентиментализм и садизм, — на ту искривленную поверхность, которая в последнее время слишком часто, буквально с патологической регулярностью возникала в его размышлениях, — на знаменитый лист Мёбиуса. Ибо при тщательном рассмотрении переход из одного состояния в другое неуловим; разве лишь в том единственная разница, что сентименталист черпает свои радости в страданиях, творимых природой или другим человеком, в то время как садист готов услужливо сотворить их сам …
Да, обо всем этом Пент мог подумать, поскольку просто не желал выслушивать то, как губы двух молодых людей впервые соприкоснулись, как хорошее воспитание и высокая мораль яростно сопротивлялись естественным, самой природой назначенным порывам, но в конце-то концов вынуждены были уступить первородному диктату… А там уж, естественно, сразу же начали строить планы о совместном устройстве прелестного гнездышка. К счастью, Пент противопоставил собственное воображение окололитературной слащавости Марты: и как это она с рвением, достойным настоящего детектива, следила за ними издали — по всей вероятности, дородной женщине приходилось порой подсматривать за молодыми, укрывшись за широкой спиной фон Бэра или спрятавшись где-нибудь под мостиком. (Вероятно, она вооружилась инфракрасным биноклем для наблюдений в полной темноте и великолепным, самым современным, нашедшим применение в шпионаже направленным микрофоном. И едва ли в долгие годы слежки ей удалось закрепиться на какой-нибудь работе…)