Листопад
Шрифт:
Али Риза-бей сидел мрачнее тучи, раскачиваясь на стуле и беззвучно шевеля губами. От него невозможно было добиться слова в ответ. И только когда во дворе слышались шаги или скрипела входная дверь, он сразу настораживался и кричал на весь дом:
— Ну-ка, посмотрите! Там кто-то пришел!
На третий день утром явился полицейский чиновник и сообщил, что Шевкет находится в тюрьме, под следствием.
Это известие было для них как гром среди ясного неба. Ферхунде упала в обморок. Сестры рыдали в голос. Старая Хайрие-ханым застыла на месте, растерянно бормоча: «Слава богу, жив… Слава Богу, жив…» Но лежавшая без чувств невестка и бившиеся в истерике
Лишь один Али Риза-бей был доволен новостью.
— Слава тебе, всевышний! Мой сын жив и здоров. Шевкет жив! — радостно воскликнул он, будто в дом принесли самую желанную весть; и радость его была искренней, ибо он приготовился к худшему.
Последнее время несчастного отца одолевали тревожные предчувствия: разве может его сын, такой благородный и чистый, долго мириться с подобным образом жизни? Али Риза-бей прислушивался к словам сына, следил за каждым его движением, старался понять, о чем он думает, чем обеспокоен. Сколько раз по ночам старик принимал хлопанье двери за револьверный выстрел и в испуге кидался в коридор. А однажды, увидев в саду на сучке дерева сушившееся белье, он решил, что кто-то повесился, и закричал на весь дом диким голосом.
Ведь Шевкет с его умом и врожденной порядочностью в один прекрасный день должен был понять, что ему не выкарабкаться из этого болота. И чем терпеть такой позор, не удивительно, если он предпочтет наложить на себя руки… Может быть, следует предостеречь мальчика, потолковать с ним по душам, рассеять мрачные мысли?.. Но тут же Али Риза-бею приходила на ум другая мысль: возможно, Шевкет далек от отчаяния и еще тешит себя надеждой? Зачем тогда подсказывать несчастному соблазнительную мысль о самоубийстве?..
Слава аллаху, Шевкет жив! Али Риза-бей словно воскрес. Он поспешно оделся, схватил свою трость и выбежал из дому.
Старик добрался до тюрьмы, когда уже начало смеркаться.
— Часы свидания кончились. Завтра с утра можешь приходить, — сказал привратник, давая понять, что больше разговаривать с ним не намерен.
Но Али Риза-бей не отступил. Это уже был не тот безропотный старикашка, который не смел рта открыть, опасаясь, как бы его не оскорбили. Он ринулся в атаку, требовал, кричал. Еще немного, и его, наверное, силой вытолкали бы на улицу. Но, аллах милостив, в дверях появился чиновник, в котором Али Риза-бей узнал секретаря, служившего когда-то под его началом в провинции. Тот тоже узнал своего бывшего мутасаррифа. Он почтительно приложился к его руке и осведомился, зачем Али Риза-бей пожаловал.
— Здесь мой сын, — сказал старик, — а меня не пускают. Говорят, поздно. Не могли бы вы мне помочь?
Чиновник не поверил: неужели сын такого благородного человека мог угодить за решетку? Однако расспрашивать не стал, видя удрученного горем отца, и тотчас же все устроил. Видимо, здесь он занимал важный пост: одного его слова было достаточно, чтобы Али Риза-бея немедленно пропустили к Шевкету.
Бедный мальчик спал на низкой койке сладким безмятежным сном. И хотя это было совсем не к месту, отец невольно вспомнил, как Шевкет любил в детстве поспать. Когда Али Риза-бею приходилось будить его в школу, он подкрадывался на цыпочках к кровати и бросал на пол самую тяжелую книгу или громко хлопал в ладоши. А однажды он так пронзительно засвистел у самых ушей Шевкета, что тот подскочил словно ужаленный и, протирая заспанные глаза, сердито сказал: «Так и заикой можно сделать!..»
Много
Но для отца Шевкет остался Шевкетом. И, увидев теперь сына, Али Риза-бей почувствовал вдруг облегчение…
Он легонько коснулся волос сына.
— Шевкет, проснись… Сынок, это я… проснись… Юноша вздрогнул, открыл глаза и, увидев отца, сел на койке. С виду он ничуть не походил на отчаявшегося узника, был спокоен, даже добродушен, как и отец.
— Я тебя, папа, весь день ждал, — сказал он, сладко потягиваясь и стараясь скрыть зевоту. — А как стемнело, потерял надежду, лег и уснул… Два последних дня, прежде чем сюда попасть, я почти не спал… Еле на ногах держался…
Шевкет откинулся назад, прижавшись головой к стенке, и с улыбкой посмотрел на отца.
— Садись, отец, — сказал он, указывая на место рядом с собой.
Следы усталости и озабоченности исчезли с лица Шевкета. Он выглядел лучше. На щеках его появился легкий румянец, как у человека, начавшего выздоравливать после долгой болезни.
— Что случилось, сынок? — спросил Али Риза-бей. Он сел рядом с Шевкетом и оперся на палку, зажатую между колен.
— Случилось то, что и должно было рано или поздно случиться, — ответил, пожимая плечами, Шевкет. — Ты, наверное, этого тоже ждал… Видать, на роду мне написано… Судьба!
— Все из-за долгов?.. Шевкет поежился. Он колебался. Встал, прошелся по камере. Потом, наверное решившись, сел на койку рядом с отцом, взял его руку и с нежностью, тихонько сжал ее в своей руке.
— Мое положение, к сожалению, несколько хуже, чем ты предполагаешь, — сказал он спокойно, глядя на слабую полоску света, падавшую на потолок из забранного щитом тюремного окна. — Я растратил крупную сумму, и прежде чем успел ее возместить, нагрянули ревизоры. А впрочем, если бы и не нагрянули, все равно раньше чем через пять лет я не смог бы расплатиться, — деньги-то немалые… Когда свернешь с прямого пути, долго ли заблудиться!..
Шевкету, видимо, хотелось рассказать отцу все, без утайки, но вдруг он умолк в смущении, словно не находя нужных слов. Его пальцы, сжимавшие отцовскую руку, безвольно разнились.
— Не сокрушайся, сынок, — поспешил успокоить его Али Риза-бей. — В жизни всякое случается…
Больше они к этому разговору не возвращались. Сначала Шевкет расспрашивал о матери, сестрах, особенно об Айше. Потом заговорил путано, сбивчиво о тех чувствах, которые он питает к отцу. Мальчик давно, видимо, хотел открыть душу, да не решался.
— Ты возлагал на меня, отец, самые большие надежды… Но я не оправдал их… Причинил тебе огромное горе… Бедный отец… Я так хотел помочь тебе на старости лет. И ничего не получилось. Раз поскользнувшись, я уже не удержался на ногах… Мне, конечно, не следовало жениться. Если человек не имеет прочного положения, ему нечего думать о браке… Как больно сознавать свое бессилие! Это ужасно, когда перед тобой пропасть и все рушится вокруг, а ты ничего не можешь сделать… Будто в кошмарном сне: тебя душат, но ты лежишь недвижим, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой… Поверь, отец, такую беспомощность я чувствовал последнее время. Может, людям со стороны казалось, что я ослеп, но я все видел, все понимал… Ты даже не представляешь, что творилось со мной, как проклинал я себя…