Листопад
Шрифт:
— Ты где пропадаешь? — услышал Лабуд обращенный к нему вопрос.
Навстречу ему шагнул человек в кожаной куртке и черном берете, сбившемся на затылок. На поясе у него висел пистолет в кобуре.
— Был в лесу, — ответил Лабуд, останавливаясь перед командиром отряда.
— Со своей ротой займешь оборону по южному склону высоты, перед ветряной мельницей, — сказал командир отряда. — Станковым пулеметом прикроешь левый фланг Янковича, а также будь готов оказать помощь четвертой роте, если немцы прорвутся в каменоломни. Одно отделение выдели в мой резерв.
— Кого же я дам тебе в резерв, если у меня в роте всего сорок три штыка? Возьми у кого-нибудь другого. Да потом сомнительно, чтобы кто-либо из моих бойцов согласился без дела сидеть здесь, в штабе.
— Торгуешься,
Слова командира вызвали веселый смех у присутствовавших. Но Лабуд не обиделся. Он привык к такой манере речи командира, а на добродушный смех товарищей обижаться тоже не было причины.
— Ну хорошо. Тогда скажи, почему ты посылаешь меня к мельнице, когда немцы идут с противоположной стороны? — недоуменно спросил он.
— Пока ты здесь будешь гадать, немцы займут все высоты, а отдавать их нам нельзя, понял? — Он взял Лабуда за руку выше локтя и направил его к выходу. — Жди нас, мы скоро всем отрядом переберемся туда же, к ветрякам.
Выйдя на улицу, Лабуд обнаружил, что стрельба заметно усилилась. Слышались разрывы гранат. Он осмотрелся вокруг. В нескольких местах вспыхнул пожар — горели уцелевшие остатки деревни. Черные клубы дыма низко стлались над горемычной землей, закрывали горизонт. Со всех сторон доносились крики детей и женщин. Беженцы беспорядочной толпой двигались в сторону ветряной мельницы. В той стороне еще было спокойно. День был довольно прохладный, один из тех ноябрьских дней, когда природа замирает в ожидании бурного натиска кошавы [9] . Пока Лабуд пробирался к садам, где его ожидала рота, заметно стемнело. Наконец он увидел сквозь серую пелену тумана бойцов, сбившихся в кучки. Ему вдруг захотелось оценить их со стороны, найти на их лицах ответ на мучивший его вопрос — долго ли еще они смогут выдерживать такие муки? Готовы ли они однажды, когда потребует приказ, умереть, отдать свою жизнь без колебаний и сожалений? Есть ли в их жилах кровь солдат Гавриловича [10] , которые геройски погибли «за честь Белграда и Родины» и которым, даже неприятель отдавал почести?
9
Кошава — северо-восточный ветер.
10
Гаврилович Драгутин, майор, командир батальона 10-го пехотного полка сербской армии, герой боев за оборону Белграда во время первой мировой войны.
У Лабуда зрела решимость повторить подвиг отважных предков, если потребуется. «Гаврилович не оставил Белград, навечно остался в нем, — думал он. — Меня тоже нелегко заставить уйти с Космая». Лабуд остановился и машинально посмотрел на восток, где сквозь туман виднелась громада горы. Он думал о ней с любовью, как о живом существе. Проходя мимо поваленной садовой изгороди, Лабуд увидел женщину средних лет, лежавшую в луже крови. Она безуспешно пыталась встать, но силы покидали ее. Лицо ее было серым, перекошенным от страха, глаза провалились. В одной руке она держала узелок с вещами, а другой прижимала к себе ребенка лет трех-четырех.
— Родимый, помоги мне встать, — увидев Лабуда, попросила она слабым, едва слышным голосом.
Лабуд остановился и посмотрел на женщину. Судя по ее виду, она умирала.
— Подождите немного, я сейчас пришлю санитарку, она вас перевяжет и перенесет в лазарет.
— Пожалуйста, не забудьте, — просила женщина, и Лабуд еще целую минуту слышал за своей спиной ее мольбы.
Надрывный и горестный крик смертельно раненной женщины перемешивался со звуками все усиливающейся стрельбы. И никто не знал, когда все это кончится.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Неожиданный
Лабуд глубоко вздохнул, с наслаждением втянул своими крупными ноздрями свежий, прохладный воздух и зашагал вдоль позиции роты. Вокруг было почти тихо, лишь время от времени со стороны села доносился одиночный выстрел, на который собаки отвечали коротким лаем. Вдали то тут, то там к небу поднимались столбы дыма — это фашистские каратели жгли дома партизан.
После короткого боя с охранением немцы атаковали и взяли деревню, в которой остановился на отдых партизанский отряд. Дальнейшие планы немцев партизанам были неизвестны: то ли они продолжат преследование отряда, то ли вернутся в город. Пока же партизаны с болью в душе наблюдали, как горят их родные села. Рота Лабуда занимала позиции по южному склону высоты шириной по фронту свыше пятисот метров. Правый фланг роты упирался в заросли орешника, но немного не доходил до него, так как Лабуд опасался удара немцев с тыла. Здесь, на этом фланге, Лабуд выдвинул в охранение Владу Зечевича, на которого он полагался, как на самого себя. Еще один передовой пост он выставил на берегу речки.
Подходя к окопу Зечевича, Лабуд почуял запах дыма и печеной картошки. Приглядевшись, увидел, что вместе с Зечевичем и его бойцами находилась женщина, голова которой была повязана белым платком. Конечно же, это жена Зечевича! «Влада жалуется, что Елена его не любит, — с неосознанным чувством зависти подумал Лабуд, — а она все время следует за ним, как мать за дитятей… Хотя, кто их разберет, где правда?..»
Елена, как обычно, появилась в роте совершенно неожиданно, словно из-под земли выросла. Чаще всего она почему-то приходила или перед боем, или сразу же после боя. За последнее время она заметно похудела и от этого еще больше похорошела. Сейчас вместе с мужем Елена копала окоп, и щеки ее пылали ярким румянцем.
«Какие у нас женщины славные! Всегда они, во всех войнах, следовали за своими мужьями, носили им пищу, помогали чем могли, — думал Лабуд. — Но почему Елена так уцепилась за Владу, не похоже, что из-за любви. Она же видит, что под нами земля горит, что всюду немцы, четники, полиция, что нам устраивают бесчисленные засады, и тем не менее не отстает от мужа. Хотел бы я знать, что гонит ее… Сидела бы себе дома и ждала, пока война не кончится».
К слову сказать, Лабуд в свое время был влюблен в Елену, но всегда встречал с ее стороны лишь прохладную усмешку, не оставлявшую ему никакой надежды. После того как она забрала у него друга, он стал испытывать к ней неприязнь. Сейчас же, когда Елена всеми силами пыталась увести Владу из отряда домой, а там передать его четникам, Лабуд почти ненавидел эту женщину. Он видел, как упорно и умело, почти незаметно для окружающих, она делает свое недоброе дело.
Где-то вдали застучал пулемет, и ночное небо прорезала полоска трассирующих пуль. Лабуд не хотел встречаться с Еленой и попытался обойти огневую точку Зечевича стороной, но его заметили.
— Милан, — позвал его Влада, — иди сюда, узнаешь деревенские новости.
— Могу заглянуть, если ты вместо меня пойдешь проверишь охранение у реки, — остановившись, ответил Лабуд.
— Ничего там не случится. Сейчас есть дела поважнее.
— На войне все важно, — отпарировал Лабуд, но ноги помимо его воли уже шагали к окопу Зечевича. Кроме Елены здесь находились еще два бойца, которые сидели около костра.