Листопад
Шрифт:
Лоличу было уже двадцать лет, но выглядел он почти ребенком. Это был невысокий худощавый юноша с угловатыми плечами, на которых болталась блуза защитного цвета, снятая с убитого жандарма. Блуза была ему широка в груди, но коротка в рукавах. Брюки того же защитного цвета, что и блуза, в нескольких местах были прожжены и грубо залатаны. Вооружен он был коротким кавалерийским карабином и тремя гранатами. Его плечи были перекрещены двумя полупустыми пулеметными лентами. За спиной у Лолича находился рюкзак, набитый всякой всячиной, начиная от томика стихов, «плененного» в одной школьной библиотеке, до шерстяных носков — подарка сердобольной селянки. Своим внешним видом Лолич скорее походил на коробейника, чем на бойца, разве что на голове у него была
Но если не обращать внимания на неказистый внешний вид Лолича, то следовало признать, что он был уже опытный боец, не раз нюхавший запах пороха и крови, а это кое-что значило. Он находился в партизанах шестой месяц — с первых дней восстания на Космае.
Лолич пришел в отряд на четвертый день после воззвания Центрального Комитета Коммунистической партии Югославии, в котором народы Югославии призывались подняться на восстание против фашистских оккупантов. Вместе с ним в отряд пришли несколько парней и две девушки. Одну из них — парикмахершу из Белграда — звали Гордана Нешкович. Она сразу привлекла всеобщее внимание своей красотой. Вторая девушка в отряде не задержалась надолго, и ее вскоре забыли. Правда, Лолич часто ее вспоминал. Она была дочерью директора небольшого частного банка, такая маленькая толстушка с пухленьким личиком. На митинге в одном селе она минут двадцать пламенно призывала крестьян к борьбе, но после первой серьезной стычки с немцами сбежала из отряда. Ее дезертирство возмутило Лолича до глубины души, и он дал слово рассчитаться с ней в первый же день после освобождения Белграда.
В те первые дни восстания, которое развивалось успешно, все думали, что еще до Михайлова дня, самое позднее — до Дмитриева дня, с оккупантами будет покончено. Это была иллюзия, но в нее верили, как в реальность. Без такой веры партизанского движения не было бы. И хотя прошли один за другим оба престольных праздника, народная вера в победу не иссякла, а, пожалуй, даже стала тверже, она закалилась. Лолич понимал, что человек должен верить в то дело, которому он служит, если хочет довести его до победы. Как и другие, Пейя Лолич на первых порах верил в быстрое развитие событий. Но время шло, а освобождение Белграда не только не приближалось, а, наоборот, с каждым днем становилось все более проблематичным. В последние дни партизаны потерпели несколько серьезных неудач и должны были оставить значительную часть освобожденной территории.
По ночам Лолич просыпался от холода и лежал под трофейной шинелью с закрытыми глазами, сжавшись в комочек, словно собачонка. В голову лезли разные мысли, но он тешил себя надеждой, что победа рано или поздно придет, хотя и признавал, что пока дела идут все хуже, а известия с восточного фронта с каждым днем становятся все тревожнее. Он, как и все честные люди, принимал эти вести с огорчением и беспокойством.
У костра, в кругу товарищей, тревога и беспокойство не так мучили: чему быть, того не миновать. Он поджимал ноги по-турецки, протягивал к огню свои длинные, тонкие руки, и на его изможденном, худом лице появлялась блаженная детская улыбка. Когда ветер поворачивал дым в его сторону, из глаз Лолича начинали катиться слезы, оставлявшие светлые дорожки на его покрытом копотью лице. У костра Пейя оживал, словно цветок, вынесенный из мрака темницы на солнце. Даже в желудке у него наступало успокоение, будто он хорошо пообедал. Надо сказать, что за свои двадцать лет Лолич еще не помнил случая, когда бы он был действительно сыт. От постоянного недоедания он превратился в живой скелет. Чувство голода было у него непроходящим, и, когда возникала редкая возможность утолить его, он ел за десятерых, но все равно не ощущал сытости.
Лолич фанатично верил в успех восстания, не помышлял выходить из борьбы. Он вообще всегда знал, чего хочет и как осуществить свои планы. Так еще в предвоенные годы он вознамерился получить образование, хотя
Лолич не привык сидеть без дела, и, вероятно, поэтому в дни, когда отряд не вел активных действий, юноша терял терпение. Особенно сильное беспокойство охватило его в конце октября [8] , когда партизанские отряды уходили из-под Белграда, который тогда можно было наблюдать в полевой бинокль. Лолич понимал, что силы партизан и оккупантов были слишком неравны и что иного пути, кроме передислокации, у партизан не оставалось, но свое недовольство он сдерживать не мог. «Опять неудача… Снова потащимся и будем заметать следы», — ворчал он.
8
1941 года. — Прим. ред.
Постоянное движение выматывало людей. Отряд шел редкой цепью, чтобы уменьшить потери в случае неожиданной засады противника и чтобы можно было с ходу вступить в бой. Приходилось постоянно быть начеку.
Иногда отряд кружил на одном месте и по нескольку раз проходил через одни и те же населенные пункты. У жителей создавалось преувеличенное представление о силах партизан, а противник впадал в заблуждение. Если учесть, что в деревнях всегда находится немало любителей из мухи сделать слона, то можно представить, какие донесения получало фашистское командование. Десятки партизан превращались в донесениях в сотни, мелкие подразделения — в целые бригады. Но оставалось подлинной правдой то, что в партизанах находились самые храбрые и отважные молодые патриоты, готовые без колебаний вступить в схватку с любым врагом. Поэтому, хотя немцы и не могли никогда точно выявить численность партизан, но их реальную силу они вынуждены были признавать.
Однако серьезное ухудшение положения партизан в районе горы Космай уже ничто не могло скрыть. К концу осени это должны были признать самые заядлые оптимисты. С наступлением холодов в довершение к другим бедам в отряде значительно упала дисциплина. На ее состояние влияли людские потери, болезни, тяжелые бытовые условия. У бойцов завелись насекомые, да и как можно было избежать этого, если о бане нельзя было и мечтать. Белье сопрело от пота и постоянных дождей, а заменить его было нечем. Не было рукавиц, хотя зима уже заявила о себе. Руки у партизан замерзали, кожа на них лопалась и долго не заживала. Не было ни бинтов, ни лекарств. Вместо лекарств раны пользовали мочой, пеплом, травами.
Во время редких привалов бойцы должны были выбирать между желанием немедленно приткнуться где-нибудь поспать или же сначала попытаться найти какую-нибудь еду, обсушиться.
В тот день все очень устали. После ночного боя в окрестностях Рале и на Парцанском Висе партизаны добрались до небольшой деревушки и жаждали тишины и покоя. Жители покинули деревню, почти все ее дома были сожжены или разрушены оккупантами, а то, что осталось и могло гореть, партизаны использовали для своих нужд. Сухие доски от дверей и ворот, остатки оконных рам горели хорошо. Пламя весело перескакивало с одной доски на другую, отбрасывало во все стороны отблески света.
Эта деревушка находилась по соседству с родным селом Лолича, и он знал почти всех ее жителей. Здесь главным образом проживали рабочие местной каменоломни. Теперь никого из них в деревне не осталось, даже собаки и те ушли, за исключением нескольких, уже почти одичавших псов. В тумане встревоженно кричали галки. Когда они затихали, Лолича снова начинали глодать всякого рода неприятные мысли, которые всегда наваливались на него при виде разрушенных сел и деревень. Он переживал их разорение как собственную катастрофу.