Листопад
Шрифт:
Это было не лучшее решение, но он знал, что партизаны привыкли любое укрепление брать грудью. Со стороны хутора стрельба не прекращалась. Стоило только кому-нибудь пошевелиться, как его захлестывал дождь свинца. От сильной стрельбы солнце сделалось тускло-желтым, а горизонт заволокло серым дымом. Несколько человек было ранено. Совсем недалеко от командира роты упал, скошенный пулей, лучший пулеметчик из первого взвода, которого Валетанчич хотел назначить командиром взвода.
— Нас всех так перебьют, — с волнением сказала Ранка, — надо что-то делать.
Она с ужасом
Валетанчич послал связного к артиллеристам. Он уже больше не делал попыток захватить хутор штурмом. Пришлось ждать минут тридцать, пока не подошли пушки и минометы. Снаряды и мины сперва рвались далеко за высотами, потом стали падать удачнее, и хутор Грофовия скрылся из виду за клубами дыма. Когда артиллеристы накрыли одну за другой несколько целей, ответная стрельба вдруг прекратилась.
— Друже подпоручик, швабы драпают! — закричал во весь голос пулеметчик из второго взвода Жика Прокич. Дым стал постепенно рассеиваться. — Смотрите, как они пятками себе зады отбивают. — Жика громко рассмеялся, и его смех утонул в новом залпе разрывов.
Марко короткими перебежками взобрался на холмик, где лежал Прокич. Оттуда было видно все, что творилось далеко за хутором.
— Чаруга, почему не стреляешь? — спросил подпоручик Прокича, наблюдая, как гитлеровцы поспешно отходят.
— Мне их, бедняжек, жалко, — ответил пулеметчик, оскалив крупные зубы. — У меня рука не подымается стрелять по людям, когда они убегают, даже если это швабы.
«Сукин сын, — подумал Марко, — никак не поймешь, когда он говорит правду, а когда врет». В душе Марко всегда спорил с Чаругой, но никогда на него не обижался.
— С каких это пор ты стал таким добродушным?
— Я всю жизнь таким был, ты должен бы это знать, — ответил тот.
— Вот уж не подозревал, что ты такой сердобольный.
— Тем хуже для тебя, если не знаешь своих бойцов.
— Вас слишком много, а я один, и мне распознать всех трудновато, тем более что каждый день вы меняетесь. Сегодня к вечеру, наверное, снова прибудет пополнение.
— Но я уже целый год в роте. И таких бойцов, как я, у тебя не больно много. Во всей бригаде Чаруга только один, а это кое-что значит.
— Да, скромностью ты не страдаешь.
Жику Прокича еще в школе прозвали Чаругой, по имени известного гайдука, до войны гулявшего по Шумадии. Прокич гордился этим прозвищем и носил его с таким достоинством, с каким герои носят свои награды.
О Чаруге говорили в роте, что он рожден в панцирной рубашке, не пробиваемой фашистскими пулями. За два года, которые он провел на войне, его ни разу не поцарапало пулей или осколком, и это давало ему известное преимущество перед остальными. Когда нужно было кого-то послать на самое рискованное задание, Валетанчич всегда назначал Чаругу. «С тобой и так ничего не случится, — говорил ему Марко, — ты заговорен от фашистских пуль, только смотри, под свои не попади…»
Когда роте бывало очень трудно, Марко находился поблизости от Жики Прокича-Чаруги. Хотел, что ли, заслониться его пуленепробиваемой спиной? Делал это бессознательно,
У некоторых, когда их забирали в плен, уже не было оружия.
Валетанчич ругался, когда к ному приводили пленных.
— Какого черта вы привели их ко мне? — багровел Марко. — В роте и так мало людей, а тут еще с этими гадами надо возиться!
На левом фланге образовалась порядочная колонна из солдат в мундирах зеленого цвета. Валетанчич приказал привязать их ремнями друг к другу, чтобы они не разбежались и чтобы сопровождать их мог один человек. Несколько немцев пытались убежать, но были остановлены меткими выстрелами и так и остались лежать у дороги, как вешки.
Дорога была отвратительная. Она петляла по крутому откосу и неуклонно поднималась все выше и выше к плато. Это была даже не дорога, а обычная горная тропка, и по ней невозможно было идти вдвоем рядом. Рота растянулась почти на целый километр, если не больше, и подпоручик Валетанчич с беспокойством думал, как он поступит, если окажется, что немцы заняли позицию на плоскогорье и встретят роту шквальным огнем.
— Нам никак тогда не удастся развернуться в цепь, — поделился он своими мыслями с комиссаром, — и они нас могут очень даже легко забросать гранатами раньше, чем мы окажем сопротивление.
— Об этом и я всю дорогу думаю, — ответила озабоченно Ранка.
— Какая мне польза от того, что ты думаешь? — рассердившись, почти выкрикнул Марко. — Все вы умеете думать, а когда надо принять решение, смотрите мне в рот, ждете, что я скажу. И ты тоже, комиссар…
Лицо Ранки покраснело от волнения.
— Марко, что с тобой сегодня? — спросила она спокойно, не подавая виду, что задета. — Возьми себя в руки. Что подумают бойцы? Ты им подаешь не лучший пример.
Невозмутимость Ранки, спокойный тон ее речи застали Валетанчича врасплох. Лучше бы она накричала на него, оскорбила, наговорила кучу гадостей, чем вот так невинно улыбалась.
— Извини, Ранка, но ты сама понимаешь… — начал он оправдываться, сетуя про себя на свою глупую выходку.
— Конечно, понимаю, какие могут быть разговоры. Знаю, тебе трудно, но нельзя так распускаться. Может, мне еще труднее.
Они посмотрели друг на друга так, будто впервые встретились.
— Знаю, дорогая, что тебе трудно, но ты сама в этом виновата, — сказал Марко.
— Сейчас не об этом разговор — кто в чем виноват… Нам надо принять какое-то разумное решение, чтобы фашисты не застали нас врасплох там, на плоскогорье.