Ливиец

Ахманов Михаил Сергеевич

– Там тоже холодно?

– На этой планете холодно повсюду. Под Амундсеном, где стоял наш купол, минус тридцать. Мы отогревали землю и раскапывали с роботами храм, очень маленький, не больше твоего бьона. Зарылись на двенадцать метров…

Брови Тави удивленно приподнимаются.

– Храм? Я не знала, что здесь кто-то жил!

– Это было давно, два с четвертью миллиона лет тому назад. Небольшие существа, хвостатые, похожие на кенгуру… Они только-только вышли из бронзового века и, очевидно, были очень мирными – оружия мы не

нашли, но обнаружилась масса предметов для всяких ремесел. Мы думаем, для обработки камня, дерева, металла, но в точности никто не знает, даже Носфераты. Они пропустили этот мир.

– И эти, – печально шепчет Тави, – эти создания, похожие на кенгуру, они… погибли?..

– Да. Пантос, их светило, нестабильно, то разгорается, то пригасает. Сейчас здесь великое оледенение, и длиться оно будет еще триста или четыреста тысяч лет. Долго, очень долго!

– Мы могли бы подвесить над этим миром энергетические щиты…

– Зачем, моя ласточка? Живых планет в Галактике хватает, а умерших не воскресишь…

Тави сплетает тонкие пальцы на моем затылке.

– Если бы ты мог… представь, Ливиец… если бы то было в твоих силах, ты бы их воскресил?

– Наверное, нет, – отвечаю я после минутного раздумья. – Не стоит тревожить ушедших и наполнять наш мир призраками. К тому же есть одна простая истина: если не уверен, что деяние правильно, не делай ничего. Мы знаем об этих существах так мало… Но впечатление такое, что они смирились с гибелью. Воспроизводство потомства прекратилось – может быть, они не размножались в холоде или сознательно прервали этот процесс. Мы не знаем, Тави.

Она зябко передергивает плечами:

– А этот храм… Он какой?

– Небольшое строение из почти необработанного известняка в форме шестигранной призмы, без крыши, без окон и без дверей, с двумя наружными лестницами. Я не уверен, что это храм. Внутри, до половины высоты – темные окаменевшие шарики и листья размером в ладонь. На листьях, похоже, письмена, а шарики – органического происхождения, как янтарь и уголь. Мы решили, – я усмехаюсь, – решили, что это экскременты. Во всяком случае, такой была гипотеза Саймона.

Небеса над нами вновь полыхают яркими красками, и Тави в восторге замирает. Алое переходит в оранжевое, оранжевое – в сиреневое, потом – в темно-фиолетовое. И вдруг, словно невидимая рука задернула занавес, все угасает. Снова полярная ночь, тьма, тишина и тусклые угольки звезд в черном небе. Наш скутер около Северного полюса, и в этих широтах Пантос исчезает на пять с половиной земных лет.

– Ливиец, – произносит Тави, – я никогда не спрашивала прежде… Почему ты ушел из Койна Ксенологов? Из-за той женщины, да?

Надо же! Оказывается, она знает про Кору и нашу неудавшуюся любовь! Я ей об этом не говорил.

– Нет, она тут ни при чем. Вернее, наш разрыв был толчком к какой-то перемене. Наверное, в те дни я повзрослел… повзрослел и решил, что люди мне интереснее инопланетных созданий, и мертвых,

и живых. Пусть ими занимаются другие.

– Саймон? – спрашивает Тави. – Но разве Саймон – дитя?

– Нет, разумеется, нет. Но мы взрослеем по-разному.

Тьма в вышине опять разверзлась, небо засияло пурпуром, затем – сразу, без перехода – кобальтом и индиго. В этом призрачном свечении ледяные глыбы казались выточенными из гигантских кристаллов сапфира, разбросанных по голубым снегам. Это было красиво, хотя для меня, странника пустынь, привычна другая гамма – желтое, бурое, серое. Впрочем, какого бы цвета ни были земные пустыни, небо над ними всегда отливает синевой.

– Кстати, о детях, – говорю я, склоняясь к ушку Тави. – У этих девчонок, Лусии и Лены, есть отец и мать?

Моя любимая фея смеется:

– Что, понравились? Но они уже большие, Ливиец, и взяли их давно. Детей берут не в десять-одиннадцать лет, а в два-три года. Разве ты не знал?

– Знал когда-то, но забыл. Детство кажется таким далеким… столько столетий прошло… Мой отец Шамиль и мать Селина давно у Носфератов. Я был у них единственным и проводил их, когда вернулся с Панто. Ушли они вместе.

– Мы тоже так уйдем, – говорит Октавия с уверенностью тоуэки. Потом шепчет, щекоча горячим дыханием шею: – Кого ты хочешь – мальчика, девочку или сразу двоих?

– Не знаю, милая. Но хочу определенно.

– Возраст зрелости. – В ее эмоциональном спектре появляется нечто новое, строгое, и я понимаю, что со мной говорит Наставник-Воспитатель. – Ты, Ливиец, не тогда повзрослел, когда перебрался в Койн Реконструкции, а сейчас, в эти вот дни и месяцы. Тот, кто хочет взять ребенка, уже не юноша, но муж. Правильно? Так говорили в старину?

– Так, – подтверждаю я.

Она покачивает пальчиком у меня под носом. Новая вспышка света делает ее волосы нефритовыми.

– Ребенок – это ответственность, Ливиец, большая ответственность. Мы отказываем каждой третьей паре. Причины разные – бывает, что союз непрочен, или кто-то из двоих незрел, или хотят дитя поталантливей ради престижа…

– Но наш союз прочен, я, как ты утверждаешь, созрел, и вопросы престижа меня не волнуют. К тому же моя подруга – тоуэка. Это будет учтено?

– Возможно. – Она чуть заметно улыбается. – Как тоуэка и Наставник-Воспитатель я имею некоторые преимущества… очень-очень маленькие, но все же…

Лицо ее становится невинным, но я ощущаю лукавство и насмешливость – будто язычок огня пляшет над рдеющими углями, появляясь там и тут и сразу исчезая. Вместе с этим я чувствую и другое – облегчение, которое она таила, быть может, долгие годы, дожидаясь, когда я первым начну разговор. Наверное, это было нелегко – видеть каждый день детей, дарить им свою душу и мечтать, что один из них когда-нибудь станет твоим. К женщинам это приходит раньше, чем к мужчинам, и проявляется сильней.

Я крепче обнимаю свою фею.