Лодка
Шрифт:
— Я тут уже битый час разбираюсь с ней, — ворчит Старик, не поворачивая головы.
Собачий холод. Меня всего пробирает дрожь. Штурман передает мне свой бинокль. Спустя две или три минуты Старик заговаривает снова:
— Мы остановили ее ровно пятьдесят пять минут назад.
Он держит свой бинокль у глаз. Штурман начинает объяснять шепотом, что случилось:
— Мы просигналили им нашим фонарем…
Командир перебивает его:
— Просигналили, что торпедируем их, если они используют свой радиопередатчик. Скорее всего, они еще не воспользовались им. И они должны были сообщить
130
В.Шекспир, «Гамлет».
— А как же вся эта иллюминация? — не задумываясь, восклицаю я.
— Какая маскировка может быть лучше, чем зажечь все огни и объявить себя нейтральным судном?
Штурман прокашливается.
— Смешно, — говорит он между своих рук, удерживающих бинокль.
— Слишком смешно, на мой вкус, — ворчит командир. — Если бы только мы знали, есть ли на эту посудину запись в реестре. Я послал запрос. Сообщение было отправлено уже давно.
Значит, Старик все-таки послал радиограмму! Это же чертовски опасно. Неужели это было действительно необходимо?
— Ответа все еще нет. Может, наш передатчик вышел из строя?
Это уж слишком! Радировать — в нашем положении! Чтобы быть полностью уверенным в том, что они нас запеленгуют!
Кажется, Старик прочитал мои мысли, потому что он добавляет:
— Я должен быть уверен в том, что делаю!
Снова охватывает ощущение нереальности происходящего: что этот огромный корабль — всего лишь обман зрения, оптическая иллюзия, которая может пропасть с оглушительным хлопком в любую минуту — а затем раздадутся вздохи облегчения, смех восторженных зрителей — представление закончилось.
— Ему уже полчаса как известно, что он получит торпеду, если не вышлет к нам шлюпку, — говорит Старик.
Первый вахтенный офицер тоже приник к своему биноклю. Тишина. Это настоящее безумие: этот гигантский лайнер, возвышающийся над нашим бульверком. На нашей раздолбанной скорлупке не хватало только в пиратов играть! Старик совсем из ума выжил!
— Мы перехватываем радоволну, которую он использует. Но одному Богу известно, чем все это кончится. Первый вахтенный офицер, передайте ему снова по-английски: Если шлюпка не окажется здесь через десять минут, я открываю огонь. Штурман, судовое время?
— 03.20!
— Сообщите мне, когда будет 03.30.
Впервые я вижу на мостике радиста Инриха. Он высоко взгромоздился над бульверком, держа в руках тяжелую сигнальный фонарь, посылая в сторону лайнера вспышки света, пронзающие тьму.
— Невероятная наглость! — возмущается Старик, видя, что другая сторона не отзывается на наши сигналы. — Однако, черт побери, всему есть… предел!
Радисту приходится три раза повторить свой запрос, прежде чем среди ярко освещенных иллюминаторов парохода вспыхивает сигнальный прожектор. Первый вахтенный офицер шепотом повторяет
— Ну что? — наконец рявкает он на первого вахтенного.
— Он торопится, как только может, вот что они передают, господин каплей!
— Торопится, как только может! Что он хочет этим сказать? Сперва он сообщает нам фальшивое название, затем передает эту околесицу. Судовое время, штурман?
— 03.25.
— Ну и нахал! Сообщает нам вымышленное имя, потом усаживается там, не собираясь ни хрена делать…
Командир, набычив голову и засунув руки в карманы брюк, переминается с ноги на ногу.
Никто не решается произнести ни слова. Не слышно ни единого звука, кроме плеска волн о цистерны плавучести, пока Старик вновь не разражается хриплой бранью:
— Спешат изо всех сил — что он хочет этим сказать?
— Что-то не так? — подает снизу голос шеф.
— Если через пять минут их шлюпка не прибудет сюда, тогда я кое-что пошлю им, — отрывисто заявляет Старик.
Я хорошо понимаю, что он ждет одобрения штурмана, но тот хранит молчание. Он подносит бинокль к глазам, затем снова опускает, но только и всего. Проходят минуты. Командир оборачивается к нему: штурман пытается поднять бинокль, но слишком поздно. Ему приходится выразить свое мнение:
— Я — я — не знаю, что и сказать, господин каплей! Не могу даже сказать…
— Что вы не можете сказать? — перебивает его Старик.
— Здесь что-то не так, — запинаясь, отвечает штурман.
— Вот и я того же самого мнения! — отвечает Старик. — Задержка — преднамеренная. Они вызвали эсминцы. Или авиацию.
Он произносит это так, будто старается убедить сам себя. Запинающийся голос штурмана заставляет обратить на себя внимание:
— …стоит немного подождать.
В конце концов, мы не можем играть в пиратов на нашей дряхлой посудине. Старик, похоже, не в состоянии продолжать напористую игру. Слава богу, что мы лишились орудия. Иначе он непременно открыл бы огонь, чтобы расшевелить людей на этом корабле-призраке.
— Зарядить первый торпедный аппарат!
Какой ледяной голос! Он стоит наискосок от меня за моей спиной. Я чувствую его нетерпение своими лопатками. Это нельзя назвать атакой — это стрельба, как в учебном тире. Наш противник застыл в неподвижности. И мы тоже. Практически выстрел в упор: мы, как говорится, приставили дуло к самой мишени.
Две волны, одна за другой, глухо разбиваются о цистерны плавучести. Потом снова воцаряется тишина. Слышится лишь тяжелое дыхание. Неужели это действительно штурман? Внезапно раздается громкий, отрывистый голос Старика:
— Все, штурман, с меня довольно! Видно что-нибудь?
— Нет, господин каплей! — отвечает Крихбаум из-под своего бинокля таким же резким тоном. Несколько секунд молчания, и затем он продолжает более спокойно. — Но я не рад…
— Как это прикажете понимать — вы не рады, штурман? Вы что-то видите — или же нет?