Лодка
Шрифт:
Больше всего мы опасаемся вражеских самолетов. Стоит одному из них засечь нас — и нам конец. Все знают это. О срочном погружении не может быть и речи. Теперь все иначе: мы молимся о плохой погоде — но в меру плохой. Упаси нас, Боже, от урагана!
Завтра все будет намного хуже. В том месте берег уйдет в сторону, и начнется путешествие через Бискайский залив. Как мы сможем пройти этот отрезок пути так, чтобы нас не заметили с воздуха? Бискайский залив находится под самым пристальным наблюдением. А если Старик был прав? Что, если британские военно-воздушные силы оснащены теперь каким-то новым оборудованием, которое
Все-таки интересно, какой сегодня день? Просто «сегодня», все остальные названия утратили свой смысл. Когда мы скользим под водой — день. Когда мы поднимаемся на поверхность и идем на дизелях — ночь. Сейчас десять часов, и мы находимся под водой. Стало быть, десять часов утра.
Но какой же сегодня день недели? Мой мозг усиленно старается вычислить это. Я чувствую себя, словно в бреду. Наконец в голове складывается слово: календарь. Любопытно, какой день недели он показывает сегодня? Мне никак не удается устроиться на этом проклятом рундуке, на котором я сижу, — значит, мне стоит отправиться в кают-компанию. Ведь там еще висит и календарь.
Мои ноги так и норовят подкоситься. Такое ощущение, словно идешь на ходулях. Нельзя останавливаться! Надо собраться с силами.
Акустик, как всегда, отрешенно смотрит куда-то в пустоту. Он похож на рыбу, смотрящую сквозь стекло аквариума.
Добравшись до кают-компании, я, чтобы не упасть, опираюсь левой рукой на стол. Так стоять намного удобнее.
И какой же день показывает нам календарь? Девятое декабря? Мы полностью отстали от времени. К черту девятое декабря! Я сохраню этот листок для своего дневника. Достопамятная дата. Что-то вроде дня взятия Бастилии! Запись барографа и листок отрывного календаря: памятные сувениры, которые воскрешают воспоминания, да к тому же, когда возбуждение прошло, упавшие в цене. Одиннадцатое декабря. Долой и его. Тринадцатое было Днем Взрыва. Сбережем и его. Девятнадцатое декабря. Тогда мы лежали на дне. Двадцатого — то же самое. И двадцать первого, и двадцать второго. Все эти дни! А вот и двадцать третье. Это сегодня. И значит, сегодня — четверг.
Потом я слышу, как кто-то произносит: «Завтра сочельник!» Рождественские подарки! Я сглатываю слюну. Приступ сентиментальности? Обычное предвкушение рождества? Праздник любви к ближнему — в море, на разбомбленной посудине. Это что-то необычное! Конечно же, благодаря непревзойденному дару предвидения флотского начальства мы отлично экипированы для празднования дня любви к ближнему — у нас есть раскладная рождественская елка, которая была погружена на борт вместе с прочим снаряжением. Как Старик распорядится ею? Наверняка есть более важные дела, о которых ему приходится беспокоиться.
Он определенно держит курс на Ла-Рошель. Мы могли бы направиться вверх по Жиронде к Бордо, но хотя Бордо и находится южнее, он не становится от этого ближе. От нашего нынешнего местоположения до Ла-Рошели остается около четырехсот миль — четыреста миль напрямик через Бискайский залив: это значит еще по меньшей мере тридцать пять часов ходу. Но если принять во внимание, что нам приходится погружаться днем, то выкладка оказывается еще хуже. Вероятно, переход займет у нас не менее сорока восьми часов. Это очень долго, особенно если учесть, что неизвестно, какая погода ждет нас в течение ближайших дней, или выдержит ли дизель.
У
Все говорят вполголоса. Кажется, что все ходят на цыпочках, словно первый же громкий звук привлечет внимание противника.
Я замечаю, что каждый проходящий через пост управления старается взглянуть на карту, но никто не решается спросить, сколько миль осталось до базы: никто не хочет показать, насколько он взволнован. Между тем у них всех в голове крутится одна и та же мысль: Бискайский залив — кладбище кораблей. Самые жестокие шторма, самое плотное воздушное наблюдение.
Когда штурман возвращается к своему столу, я пробую другой подход:
— Сколько еще часов осталось?
В качестве немедленного ответа я услышал только поцокивание языком. Я ожидаю, что он сейчас начнет выстраивать условные предложения, все начинающиеся со слова «если». Но штурман оказывается более дипломатичным:
— Кто может знать?
Я смотрю на него искоса до тех пор, пока он наконец не заговаривает вновь:
— По моим расчетам — не менее сорока шести часов. Это если брать все вместе, на круг, а не просто прикинуть время хода с крейсерской скоростью.
В носовом отсеке я обнаруживаю, что Арио мучают его собственные тревоги с тех самых пор, как лодка очутилась на дне. В матросском мешке Арио хранится коллекция презервативов, включающая в себя несколько редких, дорогих экземпляров. Он перечисляет их:
— Один — с резиновыми пупырышками, с усиками, есть даже один или два «ежика»…
Его постоянно гнетет чувство неловкости, присущее богачам:
— Ну скажите на милость, что подумают, если в моих вещах обнаружат подобные штуки? Не говоря уж о том, что они будут потеряны для моих потомков… Вот что я вам скажу — перед следующим походом надую каждый из них и использую все до единого.
— Не стоит волноваться: командование флотилии позаботится, чтобы они пропали. Все наши пожитки тщательно досматриваются, — объясняет Бокштигель. — Порнографические картинки и резинки — все, что вряд ли утешит вдов и скорбящих родственников, — изымается. Однажды я видел, как это делается: под началом нашего казначея состоит целая команда специалистов. Не успеешь и глазом моргнуть, как все будет чисто, словно по свистку. На это можно рассчитывать смело!
Для матросика с мостика, который мыслит экономическими категориями, некоторые вопросы все еще остаются неясными:
— И что же казначей делает со всеми этими презервативами? В конце концов, это ведь частная собственность — разве не так?
— Он вносит их в опись, тупая башка. Что же еще он может делать, по-твоему? А потом кто-то сделает с нее две копии. А после этого их будут многократно сверять.
— Доверься командованию! — подытоживает Швалле.
Старик, по пятам которого неоступно следует шеф, проводит свое время, переходя из машинного отсека в носовой, затем возвращаясь на пост управления, пытаясь составить представление о реальном состоянии лодки, хотя ему, несомненно, не удастся полностью выявить все повреждения. Взять хотя бы ребра шпангоута, которые невозможно исследовать из-за сооружений внутри лодки.