Лодка
Шрифт:
— Н — а — л — е — т — е — л — и — н — а — м — и — н — у.
— Скорее! Надо подойти ближе!
Мина, мина, мина. Так значит, мы разгуливаем по минному полю. Эти штуки никогда не болтаются поодиночке.
Я навожу бинокль на другую лодку. На первый взгляд ничего необычного. Лишь ее корма слегка погрузилась в воду, словно лодка плохо отдифферентована. Я всегда представлял себе последствия взрыва мины несколько иначе.
Наша лодка медленно поворачивает свой нос. С той лодки снова сигналят.
— Читайте! — приказывает командир.
Ему
— П — р — о — б — о — и — н — а — в — к — о — р — м — е — в — о — д — а — б — ы — с — т — р — о — п — р — и — б — ы — в — а — е — т — н — е — м — о — ж — е — м — п — о — г — р — у — з — и — т — ь — с — я.
— Одна из этих проклятых магнитных мин, — говорит Старик. — Возможно, ее сбросили ночью с самолета.
— И наверняка не одну… — безмятежным голосом добавляет штурман.
— Ничего не поделаешь, штурман. Мы должны оставаться на поверхности и обеспечивать прикрытие от атаки с воздуха.
И медленно дрейфовать по минному полю.
Штурману нечего сказать. Его бинокль нацелен на их лодку, и он не выказывает ни малейших эмоций.
— Прокричите им: «Остаемся на поверхности, чтобы прикрыть от воздушной атаки!»
Штурман подносит ко рту мегафон. С той стороны принятие нашего сообщения подтверждают кратким «Спасибо!»
— Штурман, сделайте запись: «06.15. UXW наскочила на мину.» Скажите радисту, чтобы попробовал еще раз. Может, нам повезет. Пусть передаст следующее: «Опасность. Опасность. UXW наскочила на мину. Погрузиться не может. Все системы вышли из строя. Немедленно вышлите эскорт. Остаемся на месте взрыва — UA.»
Ничего больше нельзя поделать, остается только ждать и смотреть, как светает.
— Похоже, у их винтов погнуты валы, — резко замечает Старик. — Если бы отказали дизели, можно было бы хоть что-то выжать из электромоторов, либо наоборот.
По разлившемуся за нами сиянию я замечаю, что отлив, должно быть, развернул нас: теперь восток оказался у нас за спиной. В бледном утреннем свете все мы выглядим посеревшими, словно посыпанные пеплом.
На лодке не слышно ни звука двигателей, ни движения, ни вибрации. Мы дрейфуем, подобно обломку, оставшемуся после кораблекрушения. Страх… и тишина. Я едва осмеливаюсь откашляться. Много бы я дал, чтобы только услышать звук хотя бы одного работающего дизеля.
— Корабельное время?
— 07.10.
Страх. Мы избегаем смотреть друг на друга, будто перехваченный взгляд другого человека приведет к роковому взрыву.
— Самолет! На ста двадцати градусах!
— Приготовить зенитные орудия! Быстрее! Высота?
— Двести пятьдесят! Похож на «Галифакс»!
Меня сдувает с мостика, я хватаю и передаю дальше боеприпасы. Наше зенитное орудие уже изрыгает огонь. Мы стреляем по нему изо всех сил. Но мы неподвижны и представляем из себя мишень. Сквозь грохот наших выстрелов я слышу ужасный взрыв. Потом внезапно наступает тишина.
Я бросаюсь
Наш нос разворачивается в их сторону. Наконец штурман произносит:
— Прямое попадание — прямо перед рубкой!
Я вижу происходящее, словно в трансе — будто сквозь внезапно опустившуюся серую пелену. Я прищуриваюсь, отчаянно моргаю глазами, пялюсь изо всех сил: лодка, которая была здесь всего минуту назад, бесследно пропала. А самолет? Тоже исчез. Одна единственная бомба? С первого захода? Прямое попадание?
Они вернутся, говорю я себе, и их будет целый рой. Истребители прикрытия? Почему у нас совсем нет прикрытия истребителей? Жирная свинья Геринг — он и его огромный рот! Где наши самолеты?
Море гладкое, словно отполированное. Абсолютно неподвижное — на его поверхности ни морщинки. Линия горизонта будто лезвие ножа. А на том месте, где мгновение назад лежал длинный корпус лодки, появляется все больше и больше пятен, нарушающих покой серебристой, словно ртуть, глади моря. Ни водоворота, ни волн, ровным счетом ничего — ни стука двигателей — тишина.
Почему никто не кричит? Это спокойствие абсурдно. Оно делает нереальным все происходящее. Наш нос наконец развернулся в сторону дрейфующих пятен. В бинокле они распадаются на отдельные составляющие — головы, поддерживаемые на плаву спасательными жилетами. Расчет нашего зенитного орудия все еще стоит, застыв подобно изваяниям, никак не выказывая своих чувств, словно они еще не осознали того, что случилось на их глазах. Лишь вздымающиеся в такт дыхания груди выдают их.
Первый номер стоит на верхней палубе с пятью матросами, готовый поднять на борт уцелевших.
— Черт побери — смотрите! — орет он.
Справа по борту море красное. Кровь, растекшаяся в соленой воде. Что нам делать с останками этих бедняг?
Я не осмеливаюсь вглядываться пристальнее. Лучше смотреть на небо.
Рядом со мной кто-то промолвил:
— Наверно, они тоже по-другому представляли себе Рождество!
На мостике появляется человек, с которого льется вода, и кое-как выдавливает из себя подобие рапорта, поднеся ладонь ко лбу: это Бремер — другой командир.
Его лицо — невинное, как у мальчика из церковного хора — перекошено судорогой. Он попросту воет. Он уставился в пространство прямо перед собой, словно загипнотизированный. Стискивает зубы, стараясь удержать нижнюю челюсть, чтобы она не стучала подобно кастаньетам, но не справляется с ней. Все его тело начинает трястись, словно в ознобе. Целый поток слез струится по его конвульсивно подергивающимся щекам.
Старик молча, холодно смотрит на него. Наконец он произносит:
— Почему бы Вам не спуститься вниз?