ЛОВУШКА
Шрифт:
– Мы пойдем кратчайшей дорогой, – сказал секретарь. – Простите, я пройду вперед, я покажу дорогу.
– Но куда мы идем? – спросил Бриде.
– На этаж выше.
Через мгновение Бриде оказался в другой квартире, которая не имела ничего общего с той, что он покинул. Она была роскошно меблирована. Из холла, которому красный ковер, трехрожковые бра и столики, типа сервировочных, с золочеными ножками, придавали торжественный вид, через створки застекленной двери виднелась не менее роскошная приемная.
– Я предупрежу господина директора, – сказал секретарь. –
Бриде резко передернуло, словно бы он беззвучно икнул. Что означало такое странное поведение этого молодого элегантного человека? Почему он сказал, что директор уже у себя, когда пришел за посетителем лишь для того, чтобы проводить его в более удобное место? Бриде не успел подумать дальше. Секретарь приоткрыл застекленную дверь.
– Может ли мсье Бриде войти? – спросил он.
Ответ донесся в холл:
– Но, естественно.
Секретарь ушел, и Бриде вдруг очутился в просторной, выдержанной в светлых, радостных тонах комнате. Слева, в глубине, за столом, которого не было видно из холла, сидел человек. Человек встал. У него были очень редкие, словно бы нарисованные на макушке, волосы. Он носил крахмальный воротничок, в петлице был значок Почетного легиона, красный цвет которого контрастировал с темной расцветкой костюма. Бриде сразу почувствовал, что находился более не в обществе товарищей своего возраста, молодых служащих, пытающихся впечатлить загадочным видом, но в присутствии настоящего высокого чиновника. Этот мсье Соссье очевидно что-то из себя представлял. Ничем не был он обязан поражению. Он должен был уже до войны занимать какие-то важные посты.
– Извините меня, – сказал мсье Соссье, – что заставил вас ждать. Извольте присесть. Я попросил вас прийти ко мне, потому что у меня имеется к вам разговор.
– Но, мсье, ничего страшного, это вполне естественно.
– Я полагаю, что вы большой друг нашего милого Бассона.
– Я не большой друг. Я просто друг Бассона, – благоразумно ответил Бриде.
– Вы были, тем не менее, рады его увидеть?
– Очень рад.
– Вы знали, что он здесь?
– Я узнал об этом в Лионе.
– Как это случилось? – небрежно спросил мсье Соссье.
Чувствовалось, что его несколько смущало то, что он, человек такой важный, задавал вопросы на вид столь безобидные. И делал он это, что-то отмечая в бумагах, словно, занятый другим, он говорил лишь для того, чтобы поддержать разговор.
– Проще простого. В первые дни после заключения перемирия, мы все пытались разузнать, что произошло с нашими друзьями, и даже теми из людей, которым мы не придавали никакого значения.
– Да, да. И со мной это было. Какие воспоминания!
– И потом, я успел встретиться не только с ним. Я встретился также с Лавессером, которого вы, несомненно, знаете. Он из кабинета Маршала. Это один из моих друзей, или скорее, друг семьи моей жены. Мать Жана Лавессера по девичьей фамилии Катрефаж. Мой тесть долгое время был директором Ф.Л.А., Французско-Латиноамериканской мореходной компании, одним из основателей которой был отец Лавессера.
– Да, да, но
– Не совсем так. Я сказал ему: "Я приехал поступить на службу к Маршалу". Мое рвение вызвало у него некоторую улыбку. Он мне сказал: "Это очень хорошо с твоей стороны, но что ты можешь предложить?" Я подумал тогда о наших колониях. Я сказал ему: "Вы непременно должны послать туда людей".
– И что же вам ответил Бассон?
– Он согласился со мной. Он сказал к тому же, что этим как раз и занимаются, и что он отправит меня, как только сможет. Я полагаю к тому же, что дело сделано. Я как раз должен был пойти сегодня утром в министерство. Я не утверждаю, но мне кажется, что мои документы уже готовы.
Мсье Соссье словно обрадовался этому известию.
– По правде, Бассон был очень любезен с вами.
– Очень.
Соссье нажал на кнопку. В проеме одной из дверей появился человек, не как секретарь, но со свойственностью родственника или приятеля.
– Идите, Шлессингер.
Это был высокий и стройный мужчина, сутулый, с горбатым, длинным и тонким носом. Он носил пенсне золотой оправы. У него была кокетливая привычка старить себя, стряхивая пепел себе на одежду. О его происхождении было судить труднее, чем о происхождении Бассона, Вовре, Руане, и даже Соссье. Он производил впечатление университетского преподавателя, не занимавшегося политикой собственноручно, но сделавшим себя необходимым в тех кругах, в которых она делалась. Он, должно быть, решил, что его долгие исследования прославили его более там, где в них не было необходимости. Может быть, он отказался от цели, ради которых он их проделал и пожертвовал идеалом своей юности из соображений осмотрительности и скорейших выгод.
Бриде улыбнулся. На самом деле, он находился в состоянии крайнего нервного напряжения. Он ничего не понимал в том, что происходило. Не было ясно, зачем его пригласили. Казалось, с ним встретились только для того, чтобы обменяться некоторыми соображениями. Но, в конце-то концов, не для того вызывают людей в полицию, чтобы обмениваться соображениями…
Мсье Соссье обратился к своему коллеге.
– Я хотел бы повторить вам то, что только что говорил мсье Бриде, это очень интересно.
– Да, хорошо. В таком случае обождите минутку, – сказал Шлессингер, – я схожу за портфелем
Бриде с недоумением поглядел на директора Национальной безопасности. Что же он такого интересного сказал?
Шлессингер быстро вернулся. Он подсел к столу, отодвинул бумаги и положил портфель перед собой.
– Садитесь на мое место, вам будет сподручнее.
– О, спасибо! Не стоит беспокойства, – ответил Шлессингер, бросив взгляд на наручные часы. – Вы знаете, уже половина первого. Может, было бы лучше начать после обеда.
– Это займет несколько минут. Лучше, если вы будете в курсе. Мы продолжим после обеда, если в том будет необходимость. Я кратко резюмирую заявление мсье Бриде.