Ловушка
Шрифт:
— Дело не в этом, речь идет о накладке. Что-то мне говорит, что контакта и вовсе не было. Придется проверить.
Анхела тщетно попыталась приподняться.
— Я чувствую себя бесполезной, это я должна была там находиться, показать свое лицо и дать бой.
— Какое лицо? Боже мой, разве ты не видишь, как они обезобразили его? Лучше не делай больше глупостей и не воображай себя героиней!
Анхела вздохнула.
— Что из меня сделали? Кем я стала?
Лилиан закрыла глаза и стала осыпать ее нежными поцелуями.
— Ты моя красивая, моя любимая девочка, моя деточка…
Анхела растрогалась.
— Расскажи мне
Лилиан тут же забыла о своей нежности и перешла к обороне.
— О ком?
— О твоей девочке, твоей маленькой подопечной.
— Кроме тебя у меня нет никакой девочки…
— Она у тебя была…
— У меня никогда не было никакой девочки. Никогда, никогда, никогда!
Анхела, смутившись, опустила глаза.
— Прости меня. Я забыла, что ты не хочешь говорить об этом.
— Нельзя говорить о том, чего не было.
— И о том, что ты забыла, — уточнила Анхела, повторяя фразу давнего урока.
— Верно. А сейчас, если ты позволишь, я помогу твоей сестре, так как мне кажется, что она угодила в неприятную ситуацию.
Анхела подбодрила фею мужественной улыбкой.
— Да, иди, сейчас ты нужна ей больше, чем мне.
Фея нерешительно приблизилась к Анхеле и снова поцеловала ее.
— Не сомневайся, я предпочла бы остаться с тобой, но если Марине не помочь, сама она не справится.
— Я знаю.
Как только светящийся след Лилиан исчез из жилища больной, Анхела, благодаря неожиданному приливу сил, поднялась на ноги, включила свет и решительно взяла лежавшее на столике зеркало.
Потом закрыла и открыла глаза, посмотрела в зеркало… Раздавшийся вопль долетел до самого Гонолулу.
Марина
Дублин пах жареной кукурузой, дождем и темным пивом. Портики домов из красного кирпича пахли детьми, кислым молоком и жареными яйцами. А дом сеньоры Хиггинс, миссис Хиггинс, пах котом, беконом и пиццей «Четыре времени года».
Марине было все равно. Она еще парила в розовом облаке своего первого настоящего поцелуя, поэтому запахи, встречавшие ее в этой стране, казались ей грубыми и первобытными по сравнению с ее недавними переживаниями.
Марина никак не могла забыть запахи лаванды и пива, исходившие от чудесного ирландского посланца, ее мечты, обретшей плоть. Ей также не удавалось забыть своего расстройства после того, как она потеряла его.
Марина понапрасну вступила в совершенно глупый спор с Антавианой и Цицероном, ведь в нем не было никакого смысла. Ее утешала лишь надежда, что Патрик, фамилия которого могла быть О’Коннор (почему бы и нет? «Патрик О’Коннор» звучало великолепно), сам проявит инициативу и разыщет ее. Хотя это было всего лишь предположение, которое вряд ли сбудется, девушка не могла отказаться от мысли, что ей еще удастся с ним встретиться, ведь именно с этой целью она сюда явилась.
В отличие от своих трех спутников, Марина приехала в Дублин не для того, чтобы учить английский язык. Ее послали сюда
И все же главной ее задачей было выдавать себя за Анхелу, приехавшую сюда на каникулы, а также совершенствовать свой не поддающийся никакому совершенствованию английский язык в обществе Антавианы, Луси и Цицерона.
Вся четверка училась в одной школе, приехала по линии одного агентства и жила в одном квартале. Марина оказалась на одной улице с Антавианой, а Цицерон и Луси жили через две улицы от них.
Марина подозревала, что ее хозяйка была самой непредставительной из существующих. Ее звали Хиггинс, миссис Хиггинс, и она при первом же взгляде привела Марину в ужас.
Это была ирландка весом почти сто килограммов, ей было не менее ста лет, и ее окружали верные мафиози — два недавно прибывших постояльца, сицилийцы, которые, похоже, ее обожали. Миссис Хиггинс не говорила, она ворчала и не вставала со стула, к которому ее постоянно влекли значительный вес и плохое настроение.
Хозяйка даже не улыбнулась, жадно разворачивая маленький сувенир, который мать Марины-Анхелы положила ей в чемодан. Это был веер, купленный по дешевке (что совсем неплохо, ведь речь шла о подделке из пластмассы), однако миссис Хиггинс он совсем не понравился. Недовольным жестом она швырнула веер на землю, где он и остался.
«Естественно, при таком холоде с какой стати здесь обмахиваться веером», — подумала Марина.
(Хотя можно было бы повесить веер на стену, как поступают с ненужными вещами, а не откровенно выражать свое недовольство тем, что испанские постоялицы не привезли ей ни конфет, ни чурро.) [24]
24
Испанские крендельки, поджаренные в масле.
Сицилийские же постояльцы миссис Хиггинс, Салваторе и Пепиньо, казались Марине странными, учитывая то обстоятельство, что они были немного староваты для учеников и слишком молоды для бизнесменов. Особо странное впечатление производило то, что они вели себя по отношению к хозяйке несколько фамильярно, хотя приехали совсем недавно.
У Салваторе были подозрительно черные зубы, он носил облегающую майку с надписью «Спайдермен», которая грозила вот-вот разорваться, у него было проколото левое ухо, а на левой руке сверкал золотой «Ролекс».
Говоря и жестикулируя, Салваторе постоянно обнимал худого и низенького Пепиньо, который носил обувь, примитивно имитировавшую ковбойские сапоги. Они ему совсем не шли и производили очень плохое впечатление. А Марина производила плохое впечатление на итальянцев, ибо токи симпатии столь же определенны, что и припадки зевоты — нравится это вам или нет.
Вся ситуация казалась немного абсурдной. Марина не знала, какую ступень она занимает в иерархии своей новой семьи, не знала, какое ей отводится здесь место и на каком языке она должна говорить. Одно не вызывало сомнений: миссис Хиггинс была хозяйкой, бабушкой и мамой, и, как и повсюду, включая самолет, ей следовало уступать место, чем раньше, тем лучше. А поэтому Марине следовало быть любезной, ласковой и услужливой, какой, вне сомнения, была бы Анхела.