Лоза Шерена

Алмазная Анна

Преодолев приступ тошноты, рожанин отвернулся от кошачьего тела и, поднявшись по мокрым ступенькам крыльца, вошел вслед за дозорным в общий зал казарм.

Изнутри пахнуло теплом, гарью и запахом спиртного. Дозорные понуро сидели за потемневшими от времени столами и вполголоса переговаривались, бросая красноречивые взгляды на закрытую дверь в глубине залы. За дверью что-то бухнуло, врезалось в стену, и подававший дозорным вино прислужник вздрогнул, уронив на пол деревянную кружку.

– Иди домой!
– кивнул ему Занкл.

Тихо стало.

Как на похоронах. Хлопнула дверь за спиной мальчишки-прислужника, взгляды мужчин впились в Рэми, и сидевший ближе к двери дозорный протянул гостю чашу с теплым вином.

– Холодно сегодня.

– Нечисть женится, - подтвердил Занкл, скидывая на скамью мокрый плащ и подходя к огню.

– Ты так и не объяснил, что было в приказе, - заметил молодой, поджарый воин, которого Рэми почти не знал, при этом стукнув о стол кружкой так сильно, что дешевое вино разлилось по дубовой поверхности.
– Прав был Жерл, нельзя тебе, падле, доверять. А теперь что? Настучишь? Или уже настучал?

– А ты меня, брат, не суди...
– усмехнулся Занкл, усевшись на скамье.
– Завтра сам все узнаешь. А сейчас проблемы другие. И гость, если ты не заметил. Которому о нашей вражде знать не обязательно.

Молодой воин хотел вскочить со скамьи, но более опытный, уже начавший седеть сосед удержал его, заражая спокойствием:

– Не враги же мы, чтобы увлекаться ссорами. К чему эти слова, Интер? Или нам проблем мало? Или брата нашего не уважаешь? Или у тебя есть серьезный повод для неуважения? Доказательства?

Интер умолк. Понуро налил в чашу вина и выпил его одним залпом, неприязненно глядя на спокойного Занкла.

– Странно все это, - прошептал он.
– Предел каждый день прерывают, в столице от злости бесятся, а ты приказы тайные получаешь... и от кого же, а?

– Не обращай внимания, Рэми, - заметил Дейл.
– День сегодня трудный, вот и бесятся все.

Рэми кивнул, поставил на стол опустевшую чашу, положил на скамью лук, плащ и вошел в боковую дверь, за которой находилась комната старшого.

Внутри оказалось гораздо более душно, чем в общей зале. И теплее.

Огонь догорал в камине, шторы были плотно закрыты, а старшой сидел за столом из черного дерева и в неясном свете светильника просматривал какие-то бумаги. Жерл, увидев Рэми, спрятал бумаги в украшенную резьбой шкатулку и кивнул гостю на скамью.

– Хорошо, что пришел, садись.

Рэми напрягся. Странно это. И старшой был странным - тихим, спокойным - к разговору приступать не спешил. Будто и не пьяный вовсе.

Но пил весь день: на столе стоял пустой кувшин, в воздухе пахло хмельным, а взгляд Жерла поддергивался дымкой.

– Что, Рэми, опять позвали?
– прошептал старшой, потянувшись к кувшину.
– Моего спасителя?

– Мне нальешь?
– попросил Рэми, садясь напротив Жерла.

– Пей!
– отмахнулся тот, с готовностью двигая к Рэми чашу.
– Меня не берет. Бывают такие дни, что и вино не берет, и жить

не хочется.

Значит, пьян. И горит желанием поболтать. Как всегда...

Рэми не рассказывал никому о ночах, проведенных с Жерлом. Да и нечего было рассказывать: Рэми просто слушал, Жерл - говорил. Много о чем говорил: о далекой и малопонятной Рэми жизни в столице, о своем детстве, но никогда - о жене и умершем сыне.

Рэми понюхал вино. Крепкое. Дешевое. И кислое.

Отпил глоток. Гадость еще та, но под внимательным взглядом старшого попробуй не выпей. И Рэми выпил. До дна. Перед глазами поплыло, в голове затуманилось, а где-то неожиданно далеко, за густой пеленой, вздохнул Жерл: "Тебя берет. Не обманули, гады. Крепкое. А ты пей, пей, мальчик. Не смотри на меня так, не надо. Сегодня все иначе. День паршивый, вино паршивое, и настроение хуже некуда. Опасное. Когда надо с кем-то поговорить, а нельзя... А надо, иначе душа разорвется. В клочки, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Пей, пей. Слушай. А завтра - забудь!"

"Забудешь тут", - пьяно подумалось Рэми. Душно. И голова тяжелая, сама к столу тянется... и спать хочется...

"Глупый ты, Рэми, - доносился издалека голос старшого. Сам он глупый, глупости несет, да и разговорчив... как всегда по пьяни.
– Все вы, рожане, глупые. Смотрите на нас, арханов, с завистью и не понимаете... что счастье от рода не зависит. Вот я счастлив почти и не был... впрочем, я - тварь, заслужил".

Рэми с трудом удержал дрожь, когда буря на улице взвыла, разбиваясь о плотно закрытые ставни. Звякнул тронутый ветром колокол. И вдруг сквозь полуопущенные ресницы почудились Рэми кошачьи глаза у плеча Жерла. Они не были безжизненными, как во дворе, - напротив, смотрели изучающе, гневно... осуждали. Кого? Убившего кошку старшого или все же Рэми, что не сумел остановить дозорных?

"Дураком я был, - продолжал хмуро Жерл.
– Брата сводного выгнал. Решил, что если сам перестал быть чудищем, то и Ленара дома терпеть не обязательно..."

Чудищем, удивился Рэми. Брата? У Жерла есть брат? Странно... никогда не рассказывал. О детстве рассказывал, о брате - нет. Интересно, почему?

"Выгнать выгнал, а покоя все равно не было. Дозорным пристроился при замке повелителя, жену в дом взял, сын у меня родился, а покоя не было. Спать не мог... Сон это счастье... тебе, молодому, не понять..."

Повторяется. Чушь несет... жалится. Странно это видеть, как жалится сильный человек. Даже неприятно.

Старшой встал из-за стола, подошел к камину, и подкинул огню дров, а вместе с ними - пучок ароматических трав. В комнате сразу сделалось теплее, уютнее. Глаза Мурки все так же висели над плечом Жерла, и благодаря им, благодаря притупленному вином страху, держался Рэми на грани между сном и реальностью.

"Полнолуние было, - продолжил старшой, возвращаясь к кувшину с вином.
– Осень, листья почти облетели. А я опять спать не мог, потому и пошел в тот парк. Там всегда было тихо и спокойно..."