Лунные дороги
Шрифт:
— А убивать тоже по-настоящему?!
Самое ужасное, что из-за камеры это действо наблюдала Наташина мама. Мария Константиновна была в полуобморочном состоянии, добрая тетя Нина поила ее валерьянкой. "Девочка моя! Красавица! Зачем я ее растила! Изуродовали, как хотели, а теперь еще и избивают. Не надо нам этих съемок!" — причитала она.
Прошло два дня, материал кинопроб проявили. Собрался художественный совет. Мария Константиновна и Наташа попытались проскочить в просмотровый зал, но их вежливо выставили. Женщины сели на лавочку под тополями. Наталья молчала, ее била дрожь, а рядом по скамейке елозила мама и вдруг сказала:
— Ой,
Наташу удивили мамины слова, она никак не могла понять, в какой момент в родительнице произошла перемена. Через сорок пыточных минут члены художественного совета солидно выплыли из зала, за ними тащился режиссер.
— А-а-а… Лицо у него мрачное, — прошептала мама — Тебя не утвердили.
Андрей Сергеевич подошел к ним и, почему-то вздохнув, сказал:
— Ну что, Наталья, мы тебя утвердили, но тебе надо худеть. Щеки у тебя со спины видны.
— Как это со спины? — возмутилась Наташа.
— Ну, у тебя такая будка, что крупным планом в экран не помещаешься, деликатно пояснил он.
— Что-о-о?! Мне в балете никогда не говорили худеть. Буду я для вашего кино стараться!
Кинопробы смотрел и сам Чингиз Айтматов. Наташу представили писателю. Он держался очень скромно, в нем не было нахальства киношников, которые везде чувствовали себя господами. В 64-ом году Айтматову исполнилось всего тридцать пять лет, но он уже был знаменит. Чингиз Торекулович внимательно смотрел на Наталью, о чем-то спрашивал. Девушка отвечала невпопад, все ее душевные силы были направлены на то, чтобы скрыть робость.
Наталье повезло, что ее актерская судьба начинается именно с героини Айтматова. Писатель очень понравился девушке. К тому времени Наташа прочитала все напечатанные повести Айтматова. Он писал с такой любовью и пониманием о простых людях. В его произведениях поражало ощущение космоса азиатской степи. Это не российские поля с тоской и однообразием, в Азии степь — женщина, таинственная, могущественная, жаркая.
Наталья и Мария Константиновна отправились в Алма-Ату, нужно оформиться в штат театра оперы и балета имени Абая и отпроситься у главного балетмейстера на съемки. Наташа решила станцевать вариацию из своего дипломного номера, чтобы ей определили статус в театре — солистки или артистки кордебалета. Наталья очень нервничала: "Чем закончится наша встреча? Как же я люблю волноваться. Беспокойная душа! Когда не тревожишься, все складывается самым чудесным образом. Будь, что будет. Господи, помоги!".
Она натянула балетное трико, разогрела ноги и сделала класс. В зал вошел симпатичный дядечка с розовой гвоздикой в петличке, приветливо улыбнулся:
— Сейчас танцевать не надо. Я уже слышал, что вас утвердили на главную роль. В данное время театр на гастролях. Я отпускаю вас сниматься! Подзаработайте немного на жизнь. Мы можем взять вас на ставку 55 рублей в месяц.
"55 рублей в месяц! Столько получают домработницы. Шесть лет учиться в академическом училище Большого театра! Изнурять себя адским трудом… И можно рассчитывать на 55 рублей в месяц!" — негодовала про себя Мария Константиновна.
— Но это, конечно, на первое время! Снимайтесь, снимайтесь, только не потеряйте форму! — успокоил главный балетмейстер, вдохнул аромат плененной гвоздички и вышел. Оклад в 55 рублей и обращение на вы плохо сочетались, кто-то из них фальшивил.
Наталья вернулась на съемки, чтобы "заработать на жизнь". Заключая договор, она потребовала профессионального педагога
У Наташи не было никакой актерской категории и ей, как исполнительнице главной роли, великодушно определили зарплату — 130 рублей в месяц. До сих пор у нее хранится договор — общий гонорар за роль Алтынай составил 900 рублей. Тогда для молоденькой девушки это были огромные деньги — первые деньги, которые она заработала сама. В сентябре, когда ей исполнилось восемнадцать лет, бухгалтер начала высчитывать с нее за бездетность. Наталья возмутилась не из-за денег, а ради правды:
— Я же не замужем? Что же мне надо было в семнадцать лет согрешить, чтобы к 18-ти ребеночка родить?!
— Такой порядок! — отрезала бухгалтер — С восемнадцати лет высчитывают за бездетность!
Начались съемки, и с ними Наташины мучения. Она ничего не понимала в кино, не знала, как работать. Психологические, молчаливые сцены давались ей гораздо легче, чем проходные со словами. Балетная девочка не могла справиться со своей пластикой — вывернутыми ножками, прямой спинкой, шеей столбиком. Наталья все время следила за собой, стараясь сделать Алтынай угловатой, неуклюжей, некрасивой.
— Не морщись, когда плачешь! Ты делаешься безобразной!
— Когда человек страдает, он уродлив.
Режиссер хотел много репетировать, а Наташа, моментально приходя в нужное состояние, не умела распределять силы, закреплять удачно найденные нюансы. К каждому кадру она относилась, как к последнему в жизни. Андрей Сергеевич ужасно злился, постоянно орал:
— Ты мне делаешь все назло, упрямая ослица!
Наталья действительно обладала фантастическим упрямством. У нее было собственное видение образа, совсем не совпадавшее с режиссерским. Кончаловскому хотелось, чтобы она играла более характерно, жестко, а Наташа любила и жалела Алтынай. Неопытная артистка могла делать только так, как чувствовала.
Первая кино-экспедиция была в маленький поселок в пятидесяти километрах от Фрунзе (ныне Бишкек). Киногруппу поселили в школе, в классах расставили раскладушки, выдали постельное белье. Ели в сельской столовой. После упорядоченной балетной жизни такая обстановка казалась волнующе-новой, но на съемочной площадке Наташу многое раздражало. Быстро одев свой неказистый костюм и загримировавшись, она подолгу смотрела, как взрослые люди, не спеша, ходят, переставляют с места на место камеру, двигают осветительные приборы. А то и вовсе прилягут на пригорочек смотрят в небушко, болтают, покуривают. Наташу, привыкшую к жесткому расписанию и большим нагрузкам, такое безделье сердило. Молодость любит масштаб. Девушка все мерила государственными категориями: "Вот, лодыри, за что они только деньги получают у государства?". И в сердцах подгоняла: "Чего ждем? А?". Какой-нибудь дяденька, смеясь, отвечал: "Вон видишь, милая, то облачко, как только солнышко за него зайдет, так и будем снимать". Тогда Наталья не знала, что в кино все время нужно чего-то ждать, она думала, что над ней шутят, от этого еще больше злилась. Ее праведный гнев всех очень веселил, она была похожа на рассерженного цыпленка.