Любавины
Шрифт:
Макар нагнул голову и пошел следом. Тоже не оглянулся. Братья долго смотрели на дверь, как будто ждали, что она откроется, войдет Макар и скажет: «Раздумал».
Вместо Макара вошел Игнатий.
– Макарка поехал с ними, – тихо сказал Кондрат. – Удержи… а?
Игнатий махнул рукой:
– Пусть сломит где-нибудь голову. Мне об своей подумать некогда.
– 16 -
Показав Кузьме, как идти домой, Федя, не попрощавшись, скорым
– Федор! – крикнул Кузьма, когда тот изрядно отошел.
Федя остановился.
– Возьми! – Кузьма показал наган.
Федя махнул рукой: «Нет» – и продолжал свой путь.
Напрямик, через лес, без дороги, вышел он к Баклани-реке, долго искал по берегу лодку. Наконец увидел чью-то плоскодонку, примкнутую к большой коряге. Сбил камнем замок, стащил в воду и, отгребаясь плашкой для сиденья, переплыл реку. Вытащил подальше на берег лодку и снова углубился в лес. Долго шагал, разнимая руками ветки… Перепрыгивал через ручьи и колоды.
К полудню вышел на открытую поляну. Посреди поляны стояла избушка. Избушка та была небольшая, с маленьким окошком и жестяной трубой на крыше. Из трубы синей струйкой кучерявился дымок и низко, слоями, растягивался по поляне.
Федя огляделся по сторонам, вошел в избушку.
Перед камельком на корточках сидел белоголовый древний старик с мокрыми, подслеповатыми глазами. Он долго рассматривал вошедшего, потом сказал:
– Никак Федор?
– Он. Здорово, отец.
– За утятами?
– Не совсем… По делу шел, завернул обогреться.
– Правильно, – одобрил старик. – Садись. Сейчас щерба будет.
Федор сел, оглядел избушку. По стенам до самого потолка висели знакомые пучки засушенных трав. Смешанный запах этих трав не выветривался из избушки ни зимой, ни летом. В переднем углу висела большая икона божьей матери.
Этот старик, Соснин Михей (Михеюшка, как его называли в деревне), был из Баклани. Жил у вдовой дочери, давно не работал. Случилось так, что на его глазах с деревенской церкви своротили крест… Михеюшка побледнел, ушел домой и слег. А когда поправился маленько, ушел совсем из деревни. Поселился в охотничьей избушке. Кормили его охотники, и раза два в месяц приходила дочь, приносила харчишек. Иногда, в хорошую погоду, сам добывал в реке рыбку. В деревню не собирался возвращаться.
– Шел бы домой, чего заартачился-то? Живут же другие старики… Что они, хуже тебя, что ли? – говорила дочь в сердцах.
– Пускай живут, – покорно отвечал Михеюшка. – Пускай живут. Я им ничего говорить не буду. Я свой век здесь доживу.
– Как здоровьишко, отец? – спросил его Федор.
– Хорошо, бог милует.
– К тебе седня никто не заходил?
– Нет, никого не было.
– Я посижу у тебя тут до ночи.
– Сиди, мне што. Дочь моя не
– Не слышал.
– Долго не идет что-то. Я уж харчишками подбился. Увидишь – скажи ей.
– Скажу.
До поздней ночи ждал Федя. Наколол старику дров, натаскал в кадушку воды, рассказал все новости деревенские, поговорили о ранешней жизни.
Михеюшка, помолившись на сон грядущий, охая и жалуясь на нонешние времена, полез на нары, а Федя остался сидеть у окна.
Перед дверцей камелька, на полу, затейливо переплетаясь, играли желтые пятна света. Потрескивали дрова в печке, по избушке ласковыми волнами разливалось тепло. Ворочался и вздыхал в углу Михеюшка, сухо трещал сверчок.
Федя закурил и, удобнее устроившись на лавке, стал смотреть в окошко. Так, не двигаясь, просидел часа два. Никто не приходил.
Вдруг на улице послышалась какая-то возня. Федя втянул голову в плечи, перестал дышать, глядя на окно… Ему показалось – или он в самом деле увидел? – что в окно, в нижнюю клеточку кто-то заглянул. Несколько минут было тихо. Потом скрипнули доски крыльца. Федя на цыпочках перешел от окна к стенке. Дверь медленно, с певучим зыком открылась. Кто-то вошел, так же медленно закрыл за собой дверь, стоял не двигаясь.
– Это ты, Гринька? – спросил Федя.
Вошедший громко сглотнул слюну. Спросил:
– Кто это?
– Проходи. Я тебя давно жду, – Федя подошел к двери, захлопнул ее плотнее.
– Что-то не узнаю…
Федя выбрал около камелька лучину потолще, зажег, поднял над головой.
– Федя?! – Гринька с минуту заметно колебался, потом прошел к камельку, протянул к огню озябшие руки. – А чего… почему, говоришь, ждал меня?
– Так я же… – Федя воткнул лучину в пазовую щель над столом, – я ж за тобой пришел.
Гринька выпрямился, посмотрел на дверь, потом на Федю. Растерянно и жалко сморщился.
– Там есть кто-нибудь? – спросил он, кивнув на дверь.
– Есть. В кустах сидят с ружьями, – Федя гыкнул и стал подыматься с чурбака.
Гринька тихо попросил:
– Погоди. Дай хоть отогреюсь маленько… окоченел весь. Ночи холодные еще.
Федя присел на корточки рядом с Гринькой, подкинул в камелек смолья. Огонь вспыхнул с новой силой, громко загудел в печурке.
– Разыскала беда… пошло косяком, – вздохнул Гринька. – Попадаюсь, как дите.
Федя смотрел на огонь.
Гринька тоже замолчал: с удовольствием отогревался. На запястьях его больших грязных рук еще видны были следы вчерашнего ремня.
– Ты теперь сыщиком работаешь? – не без горечи спросил Гринька.
– Нет, – добродушно откликнулся Федя. – Помочь надо хорошим людям. Да и ты погулял, Гринька. Хватит, однако. Сколько уж? Годов восемь? До переворота ведь ишо…