Любавины
Шрифт:
– А чего… эти не заходют? – спросил Гринька и опять кивнул головой на дверь.
Федя тоже посмотрел в ту сторону.
– Там нету никого.
– Ну? – Гринька оживился. – Ты один?
– Ага.
– А если убегу?
– Не убежишь, – Федя подбросил в печурку. – От меня не убежишь.
Гринька оглядел гигантскую фигуру Феди, цокнул языком:
– М-дэ-э… Не та уж у меня силушка, верно. Утром пойдем?
– Можно утром.
Надолго замолчали. Потом Гринька
– Ты говоришь – погулял… – он прищурился, почесал около уха. – В том-то и загвоздка, что не погулял. Только собрался – и вот… не успел. А погулять бы сейчас можно. Хорошо, с треском!
Он посмотрел на Федю, проверяя действие своих слов. Федя не заинтересовался.
– Да-а, – вздохнул Гринька, – обидно. Всю жизнь копил – и так в земле все останется… – он опять посмотрел на Федю.
Тот как будто не слышал.
Гринька нетерпеливо пошевелился и продолжал:
– Золота у меня с пудик припасено. В земле зарыто. Жалко – пропадет.
Федя покосился на него.
Гринька, не раздумывая больше, взял быка за рога:
– Пойдем выроем? Половину возьмешь себе, половину – мне. А? И я уйду из этих краев насовсем, от греха подальше. Начну мирную жизнь. Как думаешь?
– Нет, Гринька, – Федя покачал головой.
– Зря, – искренне огорчился Гринька. – Как был ты дураком, Федя, так дураком и помрешь.
– От дурака слышу, – ответил Федя. – Я честно работаю, а ты разбойник.
– Он работает! – Гринька сердито плюнул в огонь. – Конь тоже работает. Только пользы ему от этого нету, коню-то.
– Сморозил, однако. Мне есть польза.
Гринька неискренне, зло засмеялся.
– Как хочешь, Федор, но таких… уж совсем дураков… я еще не видывал. Как тебя земля держит?
– Ничего, держит, – не обиделся Федя.
– Тебе, наверно, наговорили: что вот, мол, Федя, работай, а мы тебя похвалим за это! А сами они небось ходют себе ручки в галифе. Видел я их в городе, когда в тюрьме был. Насмотрелся.
– Врешь ты все, – устало сказал Федя.
– Я ему одно – он другое. Ну и черт с тобой, колода сырая! Ему же добра желают, а он брыкается. Што тебе это золото, помешает?
– Оно ворованное.
– Какое оно ворованное! Это мне товарищ один отдал. «Возьми, – говорит, – Гринька, потому что ты хороший человек и верный товарищ».
– Товарищ подарил… А потом ты куда этого товарища? В Баклань спустил?
– Тьфу! – Гринька опять сплюнул в огонь. – Дай закурить. С тобой разговаривать – надо сперва барана сожрать.
Закурили. Лучина заморгала и потухла. Некоторое время во тьме плавали два папиросных огонька. Потом Федя встал, зажег новую лучину.
–
– Нет. И тебя не пушшу, даже не думай про это.
– Кхм… Ну сделаем тогда так: не хочешь отпускать – не надо. Но пойдем выкопаем золото. Половину я с тобой вместе занесу одним хорошим людям, а другую берешь себе. Можешь отдать его кому хошь – хоть посмеются над тобой. Таких лопоухих любют. Но меня совесть заест, если я это золото в земле оставлю. Понимаешь? Вернусь я теперь не скоро… Еще не знаю, вернусь ли. Ну? Теперь-то чего думаешь?
– Далеко это?
– Версты полторы отсюда.
Федя долго молчал.
– Утром сходим.
– В том-то и дело, што утром нельзя, – могут увидать.
– А кому ты хошь половину отнести?
– Одним моим знакомым… Я потом скажу тебе.
Федя задумался.
Гринька с надеждой смотрел на него.
– Пойдем, – решился Федя.
Гринька крепко хлопнул его по плечу.
– Люблю я тебя, Федор, сам не знаю за што. Прямо вся кровь закипела, когда тебя увидал!
…Шли друг за другом. Гринька – впереди, Федя – сзади. Федя нес на плече лопату.
Прошли с километр.
– Счас… скоро, – сказал таинственно Гринька.
Подошли к какой-то горе, очертания которой смутно и сказочно-страшно вырисовывались на черном небе.
Гринька долго кружил около этой горы, отсчитывал шаги от одинокой сосны на заход солнца, бормотал что-то себе под нос. Подошли к большому камню-валуну, прислоненному к горе…
– Помоги, – велел Гринька.
Налегли на камень, он сдвинулся.
– Постой здесь. Я счас…
И не успел Федя заподозрить его в черных мыслях, не успел вообще подумать о чем-либо, Гринька исчез в дыре, которую закрывал камень.
Федя, склонившись над ней, ждал.
– Ну чо? – спросил он.
Никто не ответил.
– Гринька! – позвал Федя.
Ответом ему была черная немая пустота. Федя зажег спичку, влез в пещеру и осторожно пошел в глубь ее, держа спичку над головой.
– Гринька-а, гад!
Сырые гулкие стены, словно издеваясь, ответили: «…ад-ад-ад…». Пещера разветвлялась вправо и влево. Федя остановился.
– Гринька, кикимора болотная!
И опять стены воскликнули насмешливо и удивленно: «…ая-ая-я-я-я!…».
Федя наугад свернул вправо, прошел шагов десять и вышел из пещеры на вольный воздух. Долго стоял столбом, медленно постигая чудовищное вероломство. Ударил себя по лбу и пошагал прочь.
Утром в избушку пришел Егор.
– Здорово, Михеич!
Старик долго рассматривал парня.