Любимчик Эпохи
Шрифт:
— Ну, давай! — заорали мы все. — Подойди к нему! Прощупай пульс! Срочно звони в скорую!
Деревья завыли, сигнализация вновь завизжала, ураганный порыв чуть не сбил Серегу с ног.
— Вот вы демоны херовы, закройте пасти, я все вижу, — засуетился сторож и, наклонившись над Илюшей, попытался найти на запястье пульс.
— Ближе к большому пальцу, по ходу вены, утырок! — метался я, не в силах ничем помочь.
Серега, не чувствуя ударов, но осознав, что человек еще теплый, трясущимися руками набрал на мобильном «один — ноль — три». Голос диспетчера снял с него оторопь, и он прохрипел в трубку:
— Дроболитейный
— Молодец, — скандировал Саня, — надень на него куртку, пока они едут, сними с себя гребаный пухан и замотай его!
Я растрогался и обнял южнобутовского бомжа своими амебными лапами. Занудный осветитель с телика, которого я убил во имя Илюши, спасал моего брата как родного. Серега, будто услышав глас сверху, скинул с себя пуховик и, стуча зубами от холода, укрыл Илью сверху.
— Подними ему голову, разотри лицо, — молила Эпоха.
Сторож, за десятки лет работы, видимо, научившийся внимать мертвецам, положил голову Илюши себе на колени и начал тереть ему виски. Не прошло и десяти минут, как за забором завыла сирена скорой помощи, и Серега бросился к главным воротам.
— Надо же! — изумился гнойный Афанасий. — В мире очередная чума ковидная, а скорая примчалась так быстро.
— Москва… — отозвался Саня, — в провинции бы не приехала вовсе.
Врачи неслись по дорожкам в полном обмундировании, машине было не проехать. Прямо на могиле врач вколол в сердце Илюши адреналин, его погрузили на носилки и поспешили к реанимобилю.
— Везите в Центр на Кутузовском, там лучшие кардиохирурги, мои преемники. — Я летел за ними так быстро, как только мог.
Но, связавшись по рации с центральной диспетчерской, скорую направили на улицу Академика Комарова, в районную больницу.
— Его там не спасут!!! — Я бился в истерике. — Эпоха, твою мать, сделай что-нибудь, мне нужно ехать вместе с ними! Отцепи меня от кладбища!!!
— И меня! — колотился Саня.
— И я с вами! — плакала Настенька.
Что-то булькнуло, чпокнуло, шмякнулось в нашем разреженном эфире, я почувствовал, что мой вайб оторвался от окружающего пространства, и усилием воли я оказался в карете скорой помощи над почти уже безжизненным телом Илюши. Справа и слева от меня бултыхались Эпоха, осветитель и пятилетняя девочка.
— Какой он красивый, — вздохнула Настенька, присев на губы Илюши. — У него есть дети?
— Да кто его знает. — Я тоже не мог на него насмотреться. — Он раскидывал свое семя по всему миру. Может, где-то и есть.
Эпоха улеглась ему на грудь и приложила невидимое ухо к сердцу. Судя по тому, как редко содрогалась ее субстанция, я понял, что удары глухие, единичные, давление низкое. Мне даже не надо было смотреть на монитор, к которому его подключили. Надежды не было. Как я и предполагал, Илюшу сгрузили в приемном покое и долго обсуждали, куда везти дальше. Ленивые заспанные интерны нехотя перебазировали его на пятый этаж в оперблок. Только что разбуженный хирург, недовольно бормоча под нос, взглянул на кардиомонитор, где изредка молнией вспыхивала синусоидная кривая, и лениво произнес:
— Фибрилляция. Разряд на три тысячи.
Операционная сестра, разрезав ножницами майку, с размаху пришлепала электроды к Илюшиной груди. Его тело дернулось и мешком упало на стол.
— Твою мать, замена клапана, срочно! Пили грудину, подсоединяй к искусственному
— Ты больше не сможешь его прооперировать, Старшуля, — сказала она отрешенно, — у тебя нет рук, нет мозга, нет тела. Ты — лишь память себя земного. Это конец.
Врачи еще два раза мытарили Илюшино сердце дефибриллятором, но длинный гудок, сопровождающий ровную линию на мониторе, подтвердил мои слова и бесполезность электростимуляции.
— Смерть наступила в час тридцать семь, — заключила сестра.
— В смысле смерть, — я не осознавал случившегося, — так что, мы теперь с ним встретимся?
— Встретимся, — вздохнула Эпоха, — только сначала его вскроют, определят причину смерти, потом твоя Ленка его отпоет, потом сожгут в печи… Вспоминай, Старшуля! Так же все было?
— Ты пойдешь за ним в крематорий? — спросил я.
— Нееет. Мы дождемся его на кладбище. Не будем уже суетиться. Встретим как следует.
Я лег на Илюшину грудь, на корявый рубец от утюга, на выжженную татуировку, которая в итоге стала причиной моей смерти. Я прижался к его щеке, поцеловал закрытые глаза в светлых ресницах, кривые шрамы от моих ударов, детские ямочки на щеках. Я пытался напитаться ускользающим теплом человеческого тела. Пытался запечатать в своей безоболочковой консистенции моего родного Илюшу. Пытался соединиться с ним, чтобы уже никогда не отпускать. Застывшая в сосудах кровь больше не питала его мозг. Смешные Илюшкины нейроны не рождали в нем мыслей, не истязали болью, не мучили совестью. «Лишь память себя земного», — повторил я слова Эпохи. Я представил рыдающую над ним Ленку. Мою девочку, мечущуюся между бесконечным уважением ко мне и адской страстью к брату. У меня больше не было ревности. Обволакивая собой его тело, я чувствовал безусловную, бесконечную любовь…
Я не хотел его отпускать, но Эпоха силой оттащила меня от Илюши.
— Уступи место старухе. — Она прильнула к нему, сотрясаясь от рыданий. — Я так напугала Шалушика тогда, в своей квартире, пытаясь расцеловать. Глупая уродина, кривая дура, не соображала, что творила, пацан заикался до самой смерти…
— Мы все знатно поиздевались над ним при жизни, — добавил я. — Мы над ним. А он над нами.
— Пойдемте отсюда, — сграбастал нас в кучу Саня. — Я больше не в силах это терпеть. Еще максимум неделя-две, и он нас найдет.
Мы выплыли из операционной и вернулись на кладбище. Эпоха тут же пропала, оставив нас в мучительном ожидании. Я отсчитывал минуты, часы, представляя, как рвет на себе кожу Ленка, как гаснет мама, как теряет под ногами почву отец. «Кто будет на похоронах? — думал я. — У него ведь не было друзей, он не заводил связей, бросал, не оборачиваясь, женщин». Неделя прошла в терзаниях, я представлял нашу встречу и не знал, как подобрать слова.
Наконец к моей могиле пришла бригада рабочих, расковыряла плиту, отодвинула железный люк в яме, уплотнила коробку с Саниными костями и к моей урне прижала такую же мраморную вазу с прахом Илюши. Рядом безмолвно стояли почерневшая Ленка, двое моих сыновей и какой-то седой худощавый дед, которого я ни разу в жизни не видел. Мама с папой, понял я, на похоронах не были, как не пришли они в свое время и ко мне.