Любимец
Шрифт:
И в этот момент я всадил свой меч в спину спонсору.
Возможно, я хотел отрубить ему голову, а может быть, хотел лишь отогнать его — я сам не знаю, чего я хотел, потому что я не соображал
— иначе бы никогда этого не сделал. Ведь Добрыню я уже не мог спасти…
Спонсор почувствовал мой удар — хоть он был и не столь силен, как я того хотел. Мой меч глубоко вонзился в его покатое плечо, и, обливаясь такой же красной, как у людей, кровью, спонсор тяжело поднялся, не понимая, что же случилось.
Я успел увидеть, что Добрыня лежит плашмя, неловко и
Я не слышал шума стадиона, но, думаю, что еще никогда он так не кричал… но только до того мгновения, когда я ударил мечом спонсора.
А после этого наступила зловещая тишина, до звона в ушах, словно люди увидели, как небо падает на Землю.
Я видел, как лапа спонсора медленно опустилась к поясу (на поясе у спонсора всегда есть пистолет — господин Яйблочко только в доме его снимал). Я увидел, как спонсор вынимает пистолет — и в этот момент никто на стадионе не сомневался, что я сейчас буду убит, и, пожалуй, для всех, кроме меня, это был бы лучший выход. Был хулиган, который посмел поднять руку на благородного спонсора, был хулиган, но господин спонсор испепелил его собственной рукой.
Но среди многих тысяч, желавших такого финала этой истории и убежденных, что иного и быть не может, было исключение — я.
И потому, увидев, как спонсор выхватил пистолет и как пистолет поднимается, чтобы я успел перед смертью заглянуть в его дуло, я коротко поднял меч и быстрым, отработанным на тренировках ударом рубанул спонсора по шее — я знал, что грудь, прикрытую бронежилетом, мне не проткнуть, но место, где голова спонсора переходит в плечо, — самое уязвимое. Только так можно убить спонсора.
А в тот момент я хотел одного — я хотел убить спонсора, потому что в ином случае он убил бы меня.
Спонсор икнул, медленно опрокинулся назад и упал на несчастного Добрыню.
Я стоял и смотрел на него, и в голове вяло крутилась мысль: как бы сдвинуть его с Добрыни, чтобы поглядеть — а вдруг Добрыня живой? Так я простоял несколько секунд, а потом раздался спасший мне жизнь крик:
— Беги! Беги, Ланселот!
Потом уж, вспоминая это мгновение, я сообразил, что кричал наш тренер Прупис — они с Фельдшером были недалеко от меня, прибежали с носилками, но опоздали.
Крик Пруписа вернул меня к жизни и в одно мгновение превратил меня снова в животное — домашнего любимца, который удирает от преследующих его таких же драчунов!
Я кинулся бежать к проходу, туда, где стоял, загораживая мне дорогу, трубящий слон.
И мое бегство как бы разбудило весь стадион.
Волнами, все яростнее поднимался шум и подгонял меня.
Уже выскочив с поля и стремясь к темному квадрату выхода, я увидел бегущих мне навстречу милиционеров с дубинками в руках. На мое счастье рядовые милиционеры на стадионе не были вооружены ничем более решительным чем резиновые дубинки.
Не опуская меча, я пронесся сквозь цепочку милиционеров, и они прыснули в стороны.
Слон стоял неподвижно, я миновал его и на мгновение скрылся за его тушей от взглядов
Выскочив из-под трибун, я оказался в зарослях, близко подступавших к стадиону. Это были кусты лещины, на которых уже созрели орехи. Ветви стегали меня по лицу и рукам, я не выпускал меча и уже понимал, что погоня за мной, конечно же, бросится в кусты, и множество милиционеров, чьи нестройные крики догоняли меня, скоро меня отыщут.
Я пробился сквозь кущу орешника и оказался на пустом пространстве — справа и слева возвышались развалины, мимо них протянулась широкая дорога, что вела от стадиона.
Я остановился. Мне было все равно куда бежать — опасность подстерегала меня со всех сторон.
И тут справа от меня в руинах я увидел человеческую фигурку. Фигурка стояла в расщелине и манила меня.
Я привык доверяться жестам. Впрочем, у меня не было выбора.
Я побежал к руинам, до которых было метров сто, не больше.
Я вбежал в расщелину. После яркого дневного света глаза ничего не видели.
Я замер. Знакомый женский голос произнес:
— Иди за мной, только осторожно — здесь камней насыпано. Дай руку.
— А ты где?
— Здесь, здесь, иди!
За спиной, приглушенные стеной, перекликались голоса.
Я протянул вперед руку и встретил тонкие пальцы.
Ирка влекла меня в глубь гулкого помещения.
— Сейчас будет лестница, — сказала Ирка. — Иди, не бойся.
— Погоди, — сказал я, — я меч пристегну, а то мешает.
— Да брось его!
— Нельзя, — сказал я. — Это хороший меч.
Ирка не стала спорить.
Она не отпускала мою руку, мы спустились по лестнице. Я не помню подробностей этого долгого путешествия по каким-то туннелям, трубам, железным лестницам. Мы увязали в грязи, проваливаясь в ямы с вонючей жижей и распугивали крыс.
Ирка была рождена в таких подземельях. Она ничего там не боялась и могла передвигаться в полной темноте.
В те минуты, когда мы шли по широким туннелям, и Ирка была уверена, что я не врежусь головой в какую-нибудь балку, она говорила. Ее монолог был сбивчив, но очень интересен.
— Я под Москвой каждый туннель знаю, — говорила она. Голос ее мне был так приятен, что я готов был расцеловать эту маленькую девушку. Но я был гладиатором, я убил спонсора и отомстил за смерть Добрыни.
В тот момент я еще не понимал, чего я натворил, и думал, что мой проступок обойдется — хотя, конечно же, на спонсора нельзя поднимать руку. У меня было оправдание — по крайней мере, убедительное для меня: я только защищался. И если бы еще секунду промедлил, спонсор испепелил бы меня. Может быть, от неосознания масштабов моего преступления я ничего не сказал о бое Ирке. Я не сомневался, что она все знает. На самом же деле Ирка увидела меня лишь в тот момент, когда я выбежал из кустов. На стадионе она не была и моих подвигов не видала.