Любимец
Шрифт:
Нож Гургена мне пригодился в бою, в настоящем, календарном бою, который оказался для меня последним боем в нашей школе.
Было это осенью, началось официальное первенство Москвы, а наша школа оказалась в невыгодном положении — у нас пало три коня, в том числе любимый боевой конь Добрыни. Коней кто-то отравил, и неизвестно
— то ли соперники, то ли букмекеры, которые ставили чужие деньги на команды.
Боевого коня сразу не выучишь. Таких коней отбирают жеребятами. Специально выкармливают, тренируют. Когда наши кони пали, на носу была календарная встреча. У господина Ахмета, не
Добрыня был сам не свой, лучше к нему не подходить. Он был уверен, что коней отравили наши противники — «Белые Негры» с Пушкинской. Для меня все эти слова ничего не значили — я не знал, кто такие негры и почему они белые, не знал, что такое Пушкинская. А когда спросил у Пруписа, тот пожал плечами — тоже не задумывался. Только Фельдшер сказал мне, что Пушкин был поэтом, он жил давно и писал стихи. У спонсоров тоже есть поэты и стихи, хотя в это трудно поверить. Поэты сидят на какой-то горе не на нашей планете и хором воют про погоду и курчавые облака. Господин Яйблочко в таких случаях хохочет до слез, а госпожа Яйблочко любит их слушать и включает, когда супруга нет дома.
В тот день я выступал вместе с юниорами. Так же, как они, я был в куртке из толстой бычьей кожи, в круглой железной каске, у меня был меч и нож Гургена. Батый и другие юниоры были одеты схоже со мной. Добрыне, Соловью и Микуле, лишившимся коней, достали подмену — только новые кони, взятые из плохих конюшен, мало на что годились.
Но ставки были велики, выиграем — сможем купить целую конюшню, проиграем — и конец школе. Так что в автобусе, который вез нас на стадион, расположенный совсем в другом конце города, на излучине широкой реки, все молчали, каждый как мог готовился к бою.
В раздевалку к нам господин Ахмет привел колдуна, чтобы он нас заколдовал. Битва предстояла настоящая, без договоренностей: если судьям или букмекерам станет известно о сговоре, нас вышибут из первой лиги.
Колдун был в черном костюме, оранжевом жилете и в синем цилиндре.
Мне его одежда показалась некрасивой — наверное, так ходили люди еще до спонсоров, но я не люблю слишком ярких красок и диких сочетаний цветов, хотя другие гладиаторы об этом не задумываются.
Колдун вытащил из перевязанного веревкой портфеля графин и несколько небольших стаканчиков. В графине была розовая жидкость. Колдун сначала прыгал вокруг графина, выкрикивая колдовские слова, а потом, когда господин Ахмет велел ему закругляться, потому что нам пора выходить, он разлил розовую жидкость по стаканчикам, и ветераны выпили, а потом недопитое оставили нам. Это был спирт, но в него было что-то добавлено.
— Надеюсь, не допинг? — спросил Прупис, пригубливая.
— Я знаю, чем рискую, — сказал колдун.
У него было длинное желтое лицо и выщипанные в ниточку брови.
Он собрал стаканчики в портфель, Ахмет дал ему двенадцать рублей, и колдун, пересчитав деньги, сказал, что мы обязательно победим.
Выйдя
— А второй был у негров. Они братья.
— Интересно, что он сказал неграм, — сказал я.
— Почему ты спрашиваешь?
— А то ведь наш нам сказал, что мы победим. Значит, второй сказал неграм, что они не победят?
Мои рассуждения развеселили Фельдшера.
— Чего смеешься? — спросил я.
— Кто бы ему заплатил деньги за плохое предсказание?
Я подумал немного и сообразил, что Фельдшер прав, и это меня расстроило.
— А я ему поверил, — сказал я.
— Ну и продолжай верить, — сказал Фельдшер.
Тут мы расстались — он пошел с тренерами и рабами к кромке поля, чтобы наблюдать за боем из-за деревянного барьера, а я поспешил за гладиаторами.
Мы выстроились у широкого прохода под трибунами. Впереди, как положено для торжественного выхода, стояли конные ветераны — в латах, кольчугах, с красными щитами и копьями, затем мы — пехотинцы, мелкота.
Шум стадиона давил на барабанные перепонки. Я никогда еще не видел столько народа сразу. Может быть, здесь было тысяч пятьдесят. Как и везде, спонсоры занимали два ряда лож, опоясывающих стадион. Ниже сидели милиционеры, выше, за широким проходом, по которому носились букмекеры и агенты, шумела разноцветная человеческая публика.
Я понял, что за прошедшие месяцы я уже привык к подобным, правда, не столь масштабным зрелищам. Более того, по манерам и уверенности в себе некоторых богатых и знатных людей я заподозрил даже, что на самом-то деле правят нашей планетой не спонсоры, как полагают все любимцы, а эти вот разноцветные господа.
Впрочем, именно в этот день мне предстояло глубоко разочароваться в собственной наблюдательности и поставить под сомнение рассказы, которыми меня потчевали в школе как сами гладиаторы, так и господин Прупис.
…Судья в полосатом костюме выехал на автокаре в центр поля, и над стадионом пронесся удар гонга.
— С Богом! — крикнул Прупис, поднятой рукой провожая нас на бой.
Первыми двинулись тяжелые всадники, я чуть было не замешкался, все еще подавленный шумом стадиона, но меня дернул за рукав Батый. Мы зашагали следом за всадниками.
Выйдя на поле, наше маленькое войско остановилось у его края и стало поджидать противников.
Когда они появились, я чуть было не убежал от страха — ничего подобного я в жижи не видел.
Это называлось слон.
Слон был покрыт красной попоной, к его спине была прикреплена небольшая платформа, на которой сидело три или четыре лучника.
Еще один человек сидел спереди прямо за ушами слона и управлял им, постукивая тростью по голове.
За слоном и по обе его стороны выезжали всадники в железных наплечниках и открытых шлемах. Сами всадники и их кони были обмазаны белой краской, так что алые губы и черные кружки зрачков ярко выделялись и словно были нарисованы на белой бумаге. Вся одежда всадников состояла из черных набедренных повязок. Всадники потрясали короткими копьями с плоскими широкими лезвиями, похожими на рыбин, и нестройно вопили.