ЛюБоль 2
Шрифт:
Я лежала в снегу, придавленная весом Дмитрия Петровича, который выкручивал мне руки за спину, бранясь, завязывая мне руки веревкой.
– Что там?! – крикнул Дмитрий своим, затягивая узел потуже.
– Один тяжело ранен. Нужно ехать в Жернова.
Я усмехнулась и дернулась в руках начальника эммм отряда головорезов.
– Пока вы довезёте меня до Болот, я искалечу вас всех.
– Не искалечите. Больше с вами церемониться не будут.
Меня снова мутило и утягивало в беспамятство. Я слышала, как вначале
– Что с ней? Чем-то заразилась?! Отвечай, сука! С тобой вообще никто не будет возиться. Лично глотку перережу.
– Не знаю, я не знаю. Нужно врачу показать. Чем быстрее, тем лучше. Если живую в Болото не довезете, Лебединский наш шкуру с вас спустит.
– Довезем. До Жернов меньше часа пути. Останемся там на ночлег. Приведи в чувство ее! Быстрей!
Мира протирала мое лицо водой, била меня по щекам, пока я медленно не открыла глаза.
– Держитесь. Скоро в село приедем. Вам поесть надо и отдохнуть.
Дальше я продолжала путь под надзором Дмитрия Петровича. Дурнота начала постепенно отступать, и я наконец-то могла втянуть воздух полной грудью. Если попытаться ещё раз, то все может получиться. Нас меньше на несколько человек. Я могу попробовать сбежать уже в селе. Собственное состояние меня не беспокоило. Больше суток не ела. Скорей всего, голова кружится от голода и от волнений.
– Хорошо знаешь местность, Петрович. Бывал в этих краях?
– Родился здесь и вырос. Северянин я.
Усмехнулась тому, что отвечает мне. Привычка. Не имеет права неучтиво с дочерью Олега Лебединского обходиться.
– Северянин, говоришь? Значит, маму мою охранял, да?
– Верно. Кристину охранял.
– А потом перевели к Макару?
– Я работаю на вашего брата, Ольга Олеговна. Я отцу вашему присягнул в верности после смерти Кристины Леонидовны, которой был верен долгие годы. Меня послали с разведывательным отрядом на ваши поиски. Макар отдал мне приказ. Ваш отец его письменно подтвердил.
Значит, всё же это правда – монаху удалось и отца убедить. Я могла в этом даже не сомневаться. Олег Лебединский никогда бы не принял обесчещенную дочь обратно в семью. Что ж, он всецело в своем праве, но как отец… Я закрыла глаза.
– Что будет с ранеными?
– Их заберут. Как только мы доедем до Жернов определим в больницу там свои люди.
– Борис…
– Борис мой племянник. Он останется в селе. Работать больше не сможет.
Голос Петровича даже не дрогнул, а я смотрела впереди себя на сверкающий снег и на первых путников, едущих нам навстречу в старой телеге.
– Мне жаль. Возможно, врачи сможет вернуть ему зрение. Отец поможет с этим.
– Он сам хотел работать со мной и знал на что шел. Кроме того, он ослушался моего приказа не приближаться к вам.
Я понимала, что теперь сбежать будет непросто.
– Вы служили моей матери. Расскажите мне о ней. Какой она была? Или тоже боитесь со мной говорить?
Он напрягся. Я чувствовала это спиной. Но чего ему бояться? Мои руки связаны, сама я ослабла настолько, что даже не смогла бы пошевелиться. Никуда я уже от него не денусь. Пока. И он, и я об этом знали. Петрович не мог меня недооценивать.
– Мне вас нечего бояться. Не пацан все-таки. В дочери мне годитесь.
– Тогда говорите…Ещё час пути. Расскажите мне о ней.
– Она была очень мягкой и хрупкой. Вы выше и крупнее ее. Издалека Кристина, пусть земля ей будет пухом, казалась совсем девочкой. Особенно рядом с вашим отцом. Она была очень доброй, очень мягкой. Говорят, пока была жива все было иначе и отец ваш был совсем другим. Когда она умерла село погрузилось в траур. Погребальные венки висели на дверях каждого дома, жители молились о ее душе.
А ещё ненавидели меня за то, что унесла ее жизнь своим рождением. Но об этом Данила мне не сказал. Это я уже знала и сама. Моя мать родила красноволосую ведьму, которая забрала её кровь и плоть ещё в утробе. Так говорили обо мне, когда я была маленькой. Не зря же отец запер меня подальше от людских глаз и от сплетен.
– Она умерла сразу после моего рождения?
– Не сразу, – чуть помешкав, ответил , – она прожила ещё более суток и даже успела приложить вас к своей груди, дать вам имя и спеть первую колыбельную.
Мать я видела только на портретах. Она была изображена именно такой, как рассказывал Петрович, но мне было все равно. Она могла быть и уродливой горбуньей. Я всё равно любила бы память о ней как о чем-то светлом и святом. Мёртвые не имеют недостатков – они безгрешны для своих близких, уже потому что их никогда не будет рядом. Мы готовы простить им всё только поэтому. Мне было нечего прощать моей матери. Я сама молила её о прощении.
– Отчего она умерла? Ты слышал, что говорили врачи? Ты ведь стоял под её комнатой, она рожала дома.
– Она истекла кровью. Ни врач, ни акушерки не смогли ее спасти. Такова была её плата за ваше рождение. Она знала, на что идет. До больницы довезти не успели…да и больница в городе, а до города из Жернов два часа пути.
– О чем ты? Как она могла знать об этом?
– После рождения Артема ей запретили иметь детей, и… и ваш отец спал в отдельной комнате. Но кто может удержаться. Видит Бог, она любила его, как одержимая. Они зачали вас…
Он замолчал, а я вспомнила как люди говорили о моих волосах. Говорили, что они окрасились в цвет крови, потому что Олег Лебединский вырезал цыган. Уничтожил даже младенцев. И цыганские ведьмы прокляли убийцу и род его. Конечно, это только слухи. Я не верила в проклятия.