Любовь Муры

Байтов Николай Владимирович

Что же ты предпринимаешь, Кисанька? Решила ехать? Может быть, ты уже готовишься к отъезду и в сутолоке сборов не имеешь возможности написать мне? В своё время я не дала тебе телеграммы, что остаюсь, а теперь очень жалею об этом.

Много бы дала, чтобы побыть с тобой, хотя бы денька 2.

Если тебе не трудно, купи в магазине Музгиза на Неглинной 14 такие ноты: Рамо «Два ригодона», «Грациола», «Сонатина g-dur»; Грига «Одинокий путешественник», «Птичка».

[Все названия подчёркнуты карандашом Ксении.]

Об этом очень просит меня Роза Григорьевна.

Пишу на работе утром. Очень тороплюсь, но находясь под впечатлением сна, захотелось перекинуться с тобой неск. словами.

Скоро исполнится 6 лет нашей дружбы. «С умилением»

вспоминаю первые годы её. В них было много красоты, радости; для меня эта радость ничем тогда не омрачалась. Теперь этого нет, но, как я уже сказала, я опять остро переживаю разлуку с тобой и за это браню себя. Но рассудок и чувство всегда у меня антагонистичны. Горячо обнимаю. Твоя Мура.

26/III. Вечером.

Чайковский — 2-й концерт для скрипки. Сейчас буду слушать наиболее проникновенную часть — adagio. Легла с книгой: «Аннет и Сильвия». Взяла её как успокоительное. Надо чем-то утешить себя. Безразличие, отупение, отвращение — закрывают мир. С особой ясностью раскрылось сегодня передо мной, что из-за этого происходит ущерб и в Идином воспитании. Это бесспорно. Я перегружена и устаю — это так. Но душевное состояние ещё в большей мере, чем работа, мешает выполнять свой долг по отношению к ней. Как я тебе писала, теперь после 5-ти час. сижу дома и всё же в свободное время не отдаюсь ей. Я, конечно, уделяю ей внимание, но не вкладываю свою душу, как это делают матери, всецело поглощённые своим ребёнком. Призываю на помощь образ Аннет, беседую с ней, как бы она поступала в таких случаях…

27/III. Да, интересно, как бы поступила Аннет в таких случаях?! Но, насколько мне известно, с ней не происходило того, чем полна я сейчас. Знаешь, родная, я до сих пор не могу оставить мыслей об А.И.

[По-видимому, Абрам Исакович, вскользь упомянутый осенью прошлого года.]

Сколько проклятий я призывала на свою голову из-за этого слабодушия. Быть так увлечённой и без взаимности в мои годы — безумие. Никогда не говорила с тобой об этом — и тяжело, и страшно страдает самолюбие. Где моя гордость? Я не раз уж попирала её. Редкие встречи и ещё более редкие письма с очевидностью показывают, что он равнодушен ко мне. И в то же время чем-то недосказанным или же как будто бы случайно обронённым словом, поступком он не раз давал мне возможность рассчитывать на что-то. Сегодня я его видела, позвонила ему по телефону, что хочу видеть его (проклинаю себя за это), встретившись, я была наск. возможно выдержанной, а он холодней обычного. Только любезен и корректен. Рассталась, не скрывая своего возмущения и с твёрдым решением — забыть. А вот сейчас дома — вне себя и по-настоящему страдаю. Снова вспоминаю его поведение со мной — в нём немало было обнадёживающего, но правда за последнее время ничего утешительного для себя не могу найти. И всё же, ему как будто бы лестно моё отношение. (Да и кому оно не льстит?) Забыть, забыть! Не думать, совершенно вытравить его из себя. Иначе я превращусь в полное ничтожество. Призываю на помощь всю свою волю. Но она не надолго действует. Не помогают никакие внутренние увещевания. Часто в немые свидетели приглашаю тебя, моя голубка. Теперь вот я по-настоящему понимаю твою историю с В. Но ты была счастливей меня. Неужели, неужели я снова напомню ему о себе, воспользуюсь тем или иным предлогом? Так уже бывало со мной не раз. Надо ли говорить, как бывала я счастлива, когда он выказывал ко мне внимание!

Долго, долго я крепилась перед тобой, а вот теперь не выдержала и ты знаешь «моё падение». И что только я в нём нашла? Интересную внешность? Ведь этого мало, да и подурнел он сразу, резко постарел. Всё ничего. Мне бы только насладиться победой.

[Подчёркнуто карандашом Ксении.]

Но этого никогда, никогда не будет. Значит здравый смысл за то, чтобы не думать о нём. Стыдно. Я просто навязываю себя. Где бы найти силы, чтобы избавиться

от этого несчастья. Это — наваждение. Первый раз в жизни — я переживаю вот такое.

Вот написала, как будто бы есть видимость облегчения. Ты не раз заговаривала о нём со мной — я не могла писать об этом. Именно из-за стыда, да и тяжело. Уж очень уязвлена гордость. Теперь ты знаешь и ещё больше жалеешь меня. Я стараюсь, честно стараюсь избавить себя от своего чувства.

Может быть и удастся. Без краски стыда не могу вспомнить своё сегодняшнее унижение. Писала бы, раз уже начавши, об этом без конца.

[Без даты. Возможно, продолжение предыдущего письма, потому что вверху проставлен № страницы — 3. Однако написано карандашом, а предыдущее — чернилами. (Следующее 28/III — тоже карандашом…)]

Теперь, когда я тебе всё рассказала, может быть, я найду больше в себе силы перебороть это унижение. Как я страдала (и страдаю) от того, что похудение сказалось на лице. И пожалуй, это, в первую очередь, и заставило меня приняться за усиленное лечение. Но эта неразделённая любовь хуже всякой болезни. Об этом никому нельзя и сказать. Вера догадывается. На своё несчастье я познакомилась с ней.

[Кажется, это первое упоминание о Вере. В двух фразах отражены — полное попадание Веры и полный промах Муры. Мура не знает, что её ждёт через два года и кем станет Вера для неё… Однако, возможно, что я ошибаюсь и это не та Вера. Той фамилия была — Васютинская… А может, здесь отражено ещё что-то? может быть, эта Вера была как-то связана с «А.И.»? — см. ниже…]

Как совладать с собой? Сколько раз я порывалась рассказать тебе! В твоё пребывание у меня мне ещё казалось, что удастся стряхнуть с себя чувство. Если б я могла знать меру, границы. Но середины мне не свойственны.

Хочу целиком отдаться Иде и это не удаётся.

Завтра я, наверное, пожалею, что написала тебе. Но нет, надо, чтобы ты знала. Ты меня пожалеешь и, может быть, ещё меньше будешь уважать. Делай как знаешь.

Я очень одинока. Цепляюсь за тебя. Последнее время к тебе отношусь с прежней нежностью. И в этом нахожу странное удовлетворение, с примесью чего-то нехорошего. Дескать, и здесь я больше даю, чем получаю — ведь было же время, когда ты меня отстранила, а я всё же тянусь к тебе.

Замолкаю, чтобы не сказать лишнего.

Кончаю. Пишу в постели. Спать не смогу, а завтра поднимусь совсем постаревшей.

Писем от тебя всё нет. Газеты сегодня получила. Спасибо. Не знаю, что ты решаешь со своей поездкой.

Пиши же.

28/III.

Родненькая моя, — всё нет и нет твоих писем, уже начинаю беспокоиться, хотя присланные газеты дают знать о тебе.

Пишу снова лёжа. Конечно, прошлая ночь была без сна. Заснула в часа 3 ночи. День был поэтому нелёгкий. Теперь ты знаешь мою душевную язву. Глупо всё это, я знаю, что переживания мои нелепы, но сознание собственной глупости не уменьшает силы увлечения. «Насильно милой не будешь». Где же моё достоинство, с кот. я всегда носилась?! Когда я задумываюсь над всем этим, я прихожу к выводу, что не так уж люблю этого человека и, пожалуй, больше выступает уязвлённое самолюбие. До сих пор я не бывала в таком положении. Но ничего с собой не могу сделать. Сегодня, несмотря на решение, уже думала о встрече. До каких же пор будет тянуться моя глупость? Еле пишу, хочу спать. Завтра допишу.

Спокойной ночи, голубка.

30/III. Только отсутствие в Печерске телеграфа останавливает меня от посылки телеграммы. Почему не пишешь? Я уже серьёзно волнуюсь твоим молчанием. Пройдены все сроки. Может быть, тебя уже нет в Москве? Или же тебе так плохо, что ты не можешь даже мне писать?! Если завтра буду в городе — пошлю телеграмму. 10/IV иду в дом отдыха. Вчера была у Веры, виделась с А.И. Эта встреча и наши разговоры немного успокоили меня. Но всё равно необходимо как можно скорей освободиться от этого наваждения.