Любовь... Любовь?
Шрифт:
— Какие же книги ты читаешь?
— Ну, детективы, военные истории, — словом, всякое такое... А почему бы тебе не написать книгу, Дэвид? Про войну. Ты ведь много всего повидал, правда?
— Даже слишком много... — Он ставит Чандлера на место. — Как-то раз я решил написать про то, как я был в лагере для военнопленных... Но таких книг оказалось столько, что не было смысла создавать еще одну. — Он вытаскивает какую-то книгу и протягивает ее мне. — Если бы я мог написать о войне вот такой хороший роман, я бы не думал о том, сколько до меня было об этом написано.
— Я видел фильм по этому роману, — вдруг вспоминаю я. — Он снят довольно давно, но сейчас его снова выпустили на экран. Там еще играют Гарри Купер и Ингрид Бергман... Хороший фильм.
Ингрид... Ингрид... Словно сквозь сон я слышу, что Дэвид предлагает мне взять книгу и прочесть, может, она мне тоже понравится.
Немного погодя я заглядываю на кухню, чтобы переброситься несколькими словами с Крис, пока наша Старушенция куда-то вышла.
— Послушай, Крис, ты не будешь возражать, если я смоюсь около половины седьмого, а?
Она режет крутые яйца для салата.
— Я буду смертельно оскорблен — говорит она. — В первый раз пригласила в свой новый дом, и вот, пожалуйста: ему уже не сидится. Что-нибудь важное?
— Чрезвычайно важное. Вообще-то я сегодня не собирался никуда идти, но получалась маленькая неувязка, и теперь я просто не могу не пойти.
— Как же ее зовут? — спрашивает Крис.
— Ну, ты ее не знаешь.
— Так хоть немного узнаю, если ты скажешь, как ее зовут. Надеюсь, тебе-то известно ее имя?
108
— Конечно. Ее зовут Ингрид Росуэлл. Но ты ничего не говори маме, ладно? Ты ведь знаешь, какая она у нас! Просто, я сам со временем все ей расскажу, если... ну, ты понимаешь.
Крис улыбается — улыбка у нее такая чудесная, что на сердце становится сразу легко и кажется, все в порядке в этом мире, да и вообще везде.
— Понимаю, — говорит она.
Тут в кухню врывается наша Старушенция, облизывая масляные пальцы и вытирая их о передник, который дала ей Крис.
— А ну, — командует она, обращаясь ко мне, — пошел вон отсюда. Терпеть не могу, когда мужчины толкутся под ногами и мешают работать... Как тут у тебя дела? — спрашивает она у Крис. — По-моему, почти все готово, да?
— Если только ты заваришь чай.
— Мигом, голубка.
Через несколько минут мы все усаживаемся за стол, и Крис принимается рассказывать о том, что они видели во время свадебного путешествия, а Старик наш тут же заводит разговор о Лондоне.Есть у нашего Старика такая слабинка — считать себя великим специалистом по Лондону на том основании, что он был там несколько дней во время первой мировой войны, а потом ездил раза два или три на соревнования духовых оркестров да на финальные игры в розыгрыше кубка по регби. И нисколько его не смущает то, что он сидит рядом с Дэвидом, который там родился. Вскоре он так запутывается, что уже Крис приходится вытаскивать его за уши.
— Но ведь на Лестер-сквере даже и бара такого нет, папа, — говорит она.
— Сейчас, может, и нет, а когда я туда ездил, был, — говорит Старик. —
— Яйца курицу не учат, — говорю я и тотчас получаю от Старика взбучку.
— А ты не суйся, когда тебя не спрашивают, молодой человек. — И, подняв указательный палец, он изрекает: — Так вот, когда мы с Эзрой Дайксом поехали на соревнования духовых оркестров, которые устраивала «Дейли геральд» в сорок девятом... нет, стойте... кажется, это было в пятьдесят первом?... — Он поворачивается к Старушен-
109
ции: — Ты ведь помнишь, когда это было — в сорок девятом или в пятьдесят первом?
— Ну, откуда же я знаю, — невозмутимо отвечает наша Старушенция. — Ты бы лучше помолчал и попил чаю.
Тут Дэвид, который сидит себе и молчит, не принимая в этом споре никакого участия, поднимает от чашки глаза и украдкой мне подмигивает.
В двадцать пять минут седьмого я отправляюсь в ванную, мою руки и, пока наша Старушенция возится на кухне, помогая Крис мыть посуду, хватаю пальто и выскакиваю на лестницу.
Она ждет меня на углу у банка Берклея. На ней синее пальто с большим меховым воротником, которое очень идет к ее фигурке. Она без шляпы, в туфлях на высоченных каблуках. Я увидел ее раньше, чем она меня, и я еще перехожу через улицу, а у меня такое ощущение, точно я раздвоился и половина меня уже стоит рядом с ней.
— Привет!
— Привет. Так вы получили мое письмо?
— Да. Получил.
Я держу ее руки, затянутые в перчатки, и смотрю на нее, а она все лопочет, лопочет о том, почему опоздала вчера. Сейчас, когда я знаю, что это было не нарочно, меня это уже не интересует, а она все говорит и говорит, рассказывая мельчайшие подробности.
— А как его звали? — спрашиваю я, прерывая ее рассказ.
— Кого?
— Да того носильщика, который помог вам нести чемодан.
— Откуда же я знаю? — говорит она и только тут замечает, что я над ней подшучиваю. — Понимаю, я слишком заболталась, да? И все это не имеет значения, верно?
— Никакого.
— Представляю себе, что вы обо мне подумали.
— Забудем об этом. Теперь ведь все в порядке.
— А что вы делали?—упрашивает она. — Я испортила вам вечер? Вы долго меня ждали?
Я говорю ей, что ходил в кино с приятелем, и спрашиваю, как это она надумала написать мне письмо. Потому что ведь это самое замечательное. Она собиралась прийти, и это уже, конечно, немало, но, раз она подумала о том, что надо написать мне, значит, ей наши отношения не
110
безразличны и она не хотела, чтобы все распалось, и вынуждена была что-то предпринять.
— Надумала, и все, — говорит она. — Я решила, что если вы сразу все узнаете, то поймете, что я не могла поступить иначе. А если бы я отложила до понедельника, тут бы накопилась уйма всего — вы понимаете, о чем я говорю? И было бы куда труднее все исправить. Видите ли, я боялась, как бы вы не подумали, что я это нарочно сделала.