Любовь... Любовь?
Шрифт:
— Но ведь я действительно совсем вас не знаю, правда? Мы же были вместе всего три раза. А вдвоем — так только два. Когда в тот раз вы появились с Дороти, я...
— Но ведь я же говорила вам, что не приглашала ее. Просто она иной раз заглядывает к нам по воскресеньям и остается пить чай. Я ее вовсе не ждала, а когда она пришла, я ничего не могла ей объяснить, пока мы не вышли из дому, а тогда уже невозможно было от нее отделаться — она бы обиделась. Такой уж у нее характер. Вбила себе в голову, что должна непременно посмотреть на
Ну вот, теперь все ясно. И мы как бы начинаем все сначала, забавно только, что благодаря Дороти события развиваются куда стремительнее. Вот бы она взбесилась, если б могла это предвидеть!
— Ну, а что было потом, вы сами знаете, — говорит Ингрид. Да, знаю. Но куда меньше половины. Не пойму, выговаривает она мне, что ли, за тот вечер или это мне кажется. Очень может быть, что и так, и, наверно, она
114
права; сейчас у меня такое настроение, что я могу думать .. даже о Дороти без отвращения.
— Понимаете, я вовсе не собирался на нее набрасываться, но вынести эти ее намеки тоже не мог. Особенно после наших двух встреч. Ну, я и вспылил, а когда вчера вы не пришли, я решил, что все кончено. Я подумал, что вы не хотите больше меня видеть, а сказать мне это в лицо стесняетесь.
— Но ведь все же было не так!—восклицает она.— Теперь вы понимаете, как может возникнуть недоразумение? Хорошо, что я придумала написать письмо, а то трудно даже представить себе, что было бы.
— Я могу сказать вам, что именно,—говорю я. — Я бы вас больше никогда не побеспокоил.
Из темноты возникают очертания раковины для оркестра, похожей на большой причудливый торт. Я говорю: «Давайте посидим» — и веду Ингрид за угол на боковую дорожку, где ранним летом цветет огромный куст рододендронов — там, я знаю, есть скамейка.
— А вам было бы неприятно, если бы я больше не назначил вам свидания?—спрашиваю я, и она, словно застеснявшись, произносит только:
— А как вы думаете?
Я молчу и обнимаю ее за плечи. Она придвигается ко мне, и я думаю: «Чудно все-таки, какая малость может все изменить — вот ты безразлично трусишь по жизни день за днем, и вдруг она начинает казаться тебе совершенно удивительной...»
— Что это у вас в кармане? — спрашивает она.
Я снимаю с ее плеч руку и выпрямляюсь.
— Книжка.
— Такое впечатление, точно кирпич.
Вынимаю книгу из кармана и верчу ее в руках.
— Это «По ком звонит колокол». Читали?
Господи, конечно нет, говорит она, где там читать книги. Она получает три еженедельных журнала, и даже на них из-за телика времени не хватает. Почему-то не люблю это слово — «телик». В воображении сразу возникают тучные невежды, которые кудахчут, словно куры, слушая остроты вроде тех, что печатают на цветных открытках, насчет толстопузых личностей, ночных горшков и тому подобного. Ну, вы знаете. Вот почему я верчу в руках
115
ощущение просто оттого, что держу книгу, — кажется, что это что-то стоящее, непреходящее. Не то, что телевизор, который можно включить и выключить, повернув ручку, совсем как водопроводный кран. Жаль, думаю я, что она не любит читать: ведь это значит, что мы никогда не сможем обсуждать книги, которые мы оба прочли, или советовать друг другу, что прочесть.
— По этой книге был поставлен фильм, — говорю я ей, просто чтобы что-то сказать, — С Гарри Купером и Ингрид Бергман.
— Моей тезкой.
— Что?
— Я имею в виду Ингрид Бергман. Ведь меня назвали в ее честь. Мама одно время была без ума от нее. От нее и от Лесли Ховарда. Если бы я была мальчиком, меня, наверно, назвали бы Лесли.
— Я как раз думал, что у вас странное имя для англичанки, — говорю я. — И собирался спросить, почему нас так зовут.
— По-моему, совсем не странное. Мне оно нравится.
— Странное не в смысле «плохое». Я хотел сказать, что оно необычное.
— А вы бы предпочли, чтобы меня .звали Мэри, или Барбара, или еще как-нибудь в этом роде?
— Дороти, — говорю я. — Вот имя, которое мне очень нравится.
Она шутливо подталкивает меня в бок локтем и улыбается:
— Да ну вас!
Я смеюсь и сую книгу в другой карман.
— Все равно вы мне нравитесь такая, как вы есть,— говорю я ей.
Минута молчания, потом она говорит:
— Правда, Вик? Честное слово?
— Мна хотелось бы сказать ей, что я люблю ее, что я от нее без ума, но я не могу бухнуть это так, сразу, и я говорю только:
— Наверно, я не бегал бы за вами, будь это иначе, правда?— — Пожалуй, нет.
Я снова обнимаю ее за плечи; она придвигается ко мне совсем близко, и я чувствую ее волосы на своем лице. Я поворачиваюсь, и губы мои касаются её щеки, а секундой
116
позже я уже покрываю ее лицо быстрыми короткими поцелуями — все лицо, все: лоб, щеки, глаза, нос и, наконец, рот. Я снова и снова целую ее губы, едва касаясь их губами, словно одного долгого поцелуя мне было бы недостаточно. И между поцелуями снова и снова шепчу ее имя.
Потом мы разжимаем объятия, чтобы передохнуть.
— Уф! — произносит она с легким смешком. — Все-таки плохо быть девчонкой,— говорит она немного погодя.— А вдруг вы бы не заговорили больше со мной после того воскресенья! Сколько времени могло бы пройти, прежде чем мне удалось бы дать вам понять, что я хочу с вами встречаться.
— Ох уж эта Дороти! Она чуть нам все не испортила.
— А знаете, она бы, наверно, не возражала. Хоть она и моя подруга, а все же стервозная она девка. И такая завистливая! Понимаете, завидует мне, потому что я встречаюсь с вами. В этом-то и беда ее, что она завистливая.