Люди Кода
Шрифт:
Муса прислушался. Разговоры братьев и слабое попискивание сестер, которое и вовсе проходило мимо его сознания, не мешали слышать уличные шумы, и — странное дело — призыв муэдзина с ближайшего минарета прорывался сквозь этот нелепый хор будто чистый ручей сквозь потоки осенней дождевой жижи на их улице. Голос призывал, и чем больше вслушивался Муса, тем четче и властней казался ему призыв. Нужно пойти в мечеть. Почему братья дома?
Никуда идти не нужно. Никуда. Эта мысль явилась неожиданно, противоречила, казалось бы, воле Аллаха, но, как твердо понимал Муса, была верной. Не покидая своей комнаты, он знал, что мужчины, собравшиеся в мечети, сегодня
Увиденное (воображенное?) было настолько реальным, что у Мусы и сомнений не появилось, он не стал размышлять, почему он все это видит и почему так убежден, что на муниципальной площади действительно разыгрывается представление, подсказанное воображением. Он перелез через окно, как делал это тысячи раз, окно было низко над землей, он даже восьмилетним мальчишкой легко преодолевал эту преграду. Отыскать автомат в груде ящиков тоже не составляло трудностей, он и это делал неоднократно. Куфия, маска, «Калашников» через плечо — теперь он готов.
К чему?
Это неважно. Муса понимал, что все изменилось вокруг, и готов был идти с ножом и автоматом против всех, чтобы оставить мир неизменным, таким, каким был он вчера. Муса не знал, что нужно для этого сделать. Но знал — как. Автомат тяжел, и это хорошо. Это приятно.
Он шел, не торопясь, приглядываясь, запоминая, но вовсе не стараясь понять происходящее. Он был вне процесса, этого движения людей и этих мыслей, которые он перехватывал. «Мы все — одна семья» (Аллах, одна семья
— с кем?!) «Ахмед, закрывай лавку, пойдем на площадь» (Ахмед, и ты рехнулся? Старый осел!). И почти каждый, будто заклинание, повторял мысленно слова, впервые услышанные вчера от Кемаля. Кемаль почему-то думал, что эти слова произведут на брата впечатление. Действительно, произвели. Муса терпеть не мог иврита, хотя и знал его. Почему эти люди, арабы, палестинцы, вчерашние непримиримые, почему они с таким тупым усердием (никто ведь не заставляет!) мысленно твердят нелепые сочетания слов, без смысла и цели?
Муса, единственный из арабов, не воспринял Кода.
Эта гипотеза не подкреплена сколько-нибудь убедительными материальными доказательствами и потому ни в одном серьезном научном издании (например, в «Энциклопедии Перемен», Израиль— 2, год от Явления 67) не найти ее анализа. Я пытаюсь показать правдоподобность гипотезы сугубо литературными методами и понимаю, что генетики или специалисты по теории информации убедительно меня опровергнут с числами и формулами. Да я и сам знаю, что многочисленные исследования показывают: ситуация с восприятием Кода подобна классическому анекдоту о беременности — невозможно быть беременной немного или частично. Теория информации утверждает, что человек, не воспринявший Кода (к сожалению, таких оказалось
Общее мнение ученых таково: Муса Шарафи изначально, с момента рождения, обладал перечисленными способностями, как это случалось со многими людьми, у которых паранормальные качества проявлялись спонтанно в результате мутаций родительских генов.
Разумеется, у этого предположения есть свои недостатки. И именно чисто психологические. Муса не был человеком, способным тщательно скрывать свой талант телепата и телекинетика в течение многих лет. Сам психологический тип «степного волка», — утверждает, например, Рон Киршин с Израиля-3, — был следствием генетических отклонений, не говоря уж о паранормальных способностях.
Не буду спорить на уровне генетико-информационных моделей. Полагаю, что объяснить поступки Мусы способна лишь идея о том, что в данном конкретном случае произошел сбой. Человек воспринял установки Кода наполовину. Один случай на два миллиарда — немного. Теория информации утверждает, что такие случаи невозможны в принципе, как невозможен в принципе вечный двигатель? Вы правы, господа! Но вспомните, что нынешняя формулировка вечного двигателя (как и трех начал термодинамики) существенно отличается от той, которой пользовались физики времен Пришествия.
Все развивается — и наука не исключение.
— Ты умер, — был ли это голос Творца или собственная мысль, Йосеф не знал. В белом мире высших сфирот невозможно отделить себя от Всевышнего, от его желаний и повелений. Йосеф ощущал свое тело, но это было не ощущение собственника, скорее — стороннего наблюдателя. Тело Йосефа Дари лежало на земле, не на Земле-планете, а где-то совсем в ином месте одной из низших материальных сфер Вселенной. А мысль Йосефа Дари парила в высших духовных мирах, наблюдая за мертвым телом, в котором уже не билось сердце, не дышали легкие, не функционировал мозг. Смерть была не клинической, а окончательной, хотя разложение так и не началось.
— Ты умер, — голос звучал убедительно, и Йосеф согласился. Он пытался разглядеть хоть что-нибудь в ослепительно-белых сфирот и понимал, что, сохраняя физические связи с собой— мертвым, он не увидит и не поймет ничего. В высших сфирот не существует двойного гражданства.
— Где я?
— Ты там, где предпочитаешь быть.
Йосеф предпочитал быть в Иерусалиме, в своей ешиве, в своей квартире, среди своих детей — в грубом материальном мире, хотя и знал, что истинная сила, истинная сущность не в материи, а в духе. Он часто думал о том, что произойдет с его душой, когда Творец сочтет срок его жизни завершенным. Всей мудрости, прошлой и нынешней, недоставало, чтобы возвыситься до понимания.
— Не обманывай себя, — сказал голос, и опять Йосеф не сумел разобраться — чья это мысль.
Она была верной — он обманывал себя. Потому что ощущение экстаза, испытанное им, не было рождено близостью к Главному Свету. Сверкающий мир, окружавший Йосефа, был столь же материален, как и земля, которую он покинул. Душа его, отделенная от тела, была столь же материальна, как город, в котором он жил. И даже мысль его, отделенная не только от тела, но и от души тоже, была соткана из материальных нитей, и то обстоятельство, что нити эти невозможно оказалось ощутить, не отторгало мысль от материи.