Люгер
Шрифт:
Нет, никого!
Из-за ора дамочки отдаленный рев сирены казался тихим и безобидным.
Вдруг, как по команде, женщина заткнулась. А я, обернувшись, почти уперся носом в зияющий провалом ствол помпового ружья.
– Бросай оружие! И руки держи, чтобы я видел! Или Ульем клянусь, твои мозги будут соскребать со стен моего бара!
– голос Михалыча дрожал от ярости. Бенелли в руках тоже.
Рев сирены приближался, а к бару уже бежали вооруженные люди. С автоматами, винтовками, с миру по нитке...
– Ну, бегом!
– Так бегом или медленно?!
– спросил я, стараясь, чтобы голос
– Медленно, аккуратно, но быстро!
– подытожил тот.
И передернул помпу. В ставшей звенящий тишине, пластиковый патрон, покинув окно выбрасывателя, врящаясь глухо шлепнулся о пол, а потом звякнул донцем, покатился дальше.
Медленно-медленно, не делая ни одного резкого движения, я, удерживая пистолет указательным пальцем, за спусковую скобу, развел руки в стороны, затем поднял.
– На колени, я сказал на колени! Богом клянусь...
Выполнил требуемое. Не я первый начал, и по Законам Острога был в своем праве, чего и добивался.
– А теперь сцепи руки на затылке! И быстро-быстро, я сказал!
А потом мне в лицо прилетел ботинок, это сбоку подскочил забулдыга.
– Я тебя урою, сука!
– заголосил он, - Тварь!
Выглядел он пусть и страшно, но по меркам Улья - не особо. Посекло осколками немного рожу, глаза на месте. Ну да, нос на коже висит - херня, до свадьбы заживет. Крови правда много - все заляпал и меня тоже, но раз драться лезет, значит, ничего серьезного - жить будет. Можно было перевести все в партер, и навалять ему еще немного до кучи насрав на Михалыча и его клятвы, но перегорел уже, да и грубияна оттащили, забежавшие в бар вооруженные мужики. Поэтому я только сплюнул кровавую слюну.
– Михалыч, что за у вас тут война?!
– Да хрен его знает. Вон у того надо спрашивать, - стволом ружья указал хозяин заведения в мою сторону.
– Не боись, спросим! - подытожил голос, - Твою мать, это же охранники с точки Люли...
Люля, люля... Что-то знакомое. Точно - это же крестник Цемента.
Вот же мразь, и здесь, сука, нагадил!
2.1-3
– 3 -
– Это формальность, - убежденно заявил Дохлер, - Ясно же, что ты сидел нормально, никого не трогал, я и запись видел. К тебе полезли эти мудаки, в итоге огребли! Ну лишканул малость... С кем не бывает.
И пронесся из угла в угол. Камера, куда меня поместили до судебного разбирательства, - подвальное помещение без окон, три на два метра, с тусклой лампой под высоким, не меньше четырех, потолком. Выделялась на стене выцарапанная надпись готическим шрифтом: «I am /I can», учитывая, что остальные слова и словосочетания никакой особой смысловой нагрузки не несли, кроме как сугубо описывающей обстановку и отношение к заключению в целом, это был блеск: Я есть, значит, я могу. Надо же, занесло философов-эстетов и в эти края.
– Камера для смертников! У нас тут все быстро, заскучать не успеешь, повесят или башку срубят, - усмехнулся пузатый провожатый, гремя ключами, отпирая массивную стальную дверь.
Окно кормушки, две камеры наблюдения расположены высоко, чтобы слепых зон не было. Вот и
Сбежать отсюда... Не знаю, не знаю. Вряд ли кто-то смог бы даже с Дарами Улья, если только он мог ходить через стены. Мне же отчего-то даже не удавалось переместиться в этом стакане. Умение не откликалось, как я не старался. Да и стальные браслеты на запястьях, стянутые с безумным идиотизмом товарищей знавших толк в садизме, сводили на нет все мысли о свободе. Как и с каждой минутой терялось ощущение рук. Вот же суки! Несколько часов, и поможет только ампутация. Хотя, это же Улей. Но...
Серьезный подход впечатлял, учитывая же надписи на стенах, которые кроме всего прочего рассказывали и о том, что художники и поэты не все разделяли мою участь. Они были свободны в перемещениях по камере, поэтому становилось совсем кисло. Особо опасен? И в голове суматошные мысли: «Допрыгался».
Где-то часа через четыре в камеру ввалился сначала Дохлер, а за ним Третьяк. Недовольно ворча, тюремщик все же ослабил хватку наручников, после моего требования, но скорее соблюдая порядок содержания заключенных на глазах у посетителей. При этом одарил таким взглядом, становилось понятно, отольются мне кошкины слезки.
– Точно, Люгер, прав во всем, - тоном говорящим обратное, заявил Третьяк, - Прямо мочи нет, насколько он прав! Правее не бывает! Вот жил нормально, дернул же черт, тебя своим крестником сделать... Не делай добра, как говорится...
– Третьяк?!
– Дохлер возмущенно посмотрел на товарища.
– А что, Третьяк? Ты тоже... Прав, прав. Нихера он не прав! Косяков вагон! Итак, первый! Гранаты негражданам, да и гражданам в обиходе запрещены! Они должны либо храниться в таком месте, доступ к которому затруднен, то есть в гостиничном оружейном сейфе, имеющимся в каждом номере. Без! Повторяю без запальных устройств! Что думаешь, нашим воротилам от отельного бизнеса деньги девать некуда? В каждом номере стальной ящик! Установили строго по регламентам! Второе, он добивал раненых. Эта ведь сука, Люгер, провел контроль прямо на глазах у видеокамер. Пострадавшие со стороны мирных граждан - синяк Бидроль, несмотря на то, что пьянь последняя, он, как говорят в Одессе, таки гражданин! А из упокоенных нашим боевым товарищем, не удостоился столь высокого звания, только первый, кого он приголубил - Утюг! Броулер, по паспорту, а в миру просто Бройлер, а также Голова - это, твою мать, полноценные граждане Острога, которым легко и просто провели контроль прямо в гостевой зоне!
Третьяк глубоко вздохнул, набирая воздух в легкие, и продолжил.
– Контроль! Ты вдумайся, какой резонанс будет?! Контроль гражданину! Гражданство это не просто так! Это не только звездочка в ай-ди! А так-то все нормально... Ну, подумаешь гранату там взорвал, пострелял горожан. Покушать сходил, герой, бля! Завтра еще один явится, тоже в сортир попрется, из граника куда-нибудь залепит. А ты что с собой двадцать шестой не взял? Как так?
– посмотрел тот на меня, в глазах злые, но отчего-то веселые бесенята.