Лжедмитрий II
Шрифт:
— Быть по-вашему! — весело заключил Акинфиев.
И потащили управителя за ворота, где шустрый ватажник уже перекидывал веревку через сук…
Ночевали ватажники в разгромленной боярской усадьбе. К полночи затихли хоромы, только и слышно, у ворот дозорные перекликаются. Заснул Акинфиев на боярской перине, жарко. Спал не спал, пробудился от шума во дворе. Схватил пистолет, выскочил на крыльцо. С факелами по усадьбе разъезжали конные. Тут же ходили проснувшиеся ватажники, суетились.
— Что за народ?
К крыльцу направил коня высокий, плечистый всадник.
— Не признаешь, атаман?
— Никак воевода Иван Исаевич? — удивился Акинфиев. — А я к тебе с ватажниками поспешаю!
— Вот и встретились. — Болотников слез с седла. — Иду я в комарицкие края с поклоном, придется и тебе назад поворачивать. А ватага твоя, атаман, людом не дюже богата. Либо обеднела народом комарицкая волость?
— Ин нет, воевода, мужики на осень пеняют, мнутся.
Нахмурился Болотников:
— Значит, с крестьянской хитростью судят, свободу им-де другие добудут? Хороши комарицкие мужички. Да разве нет таких семей, где не по одному кормильцу?
— Как нет, едрен корень! Вот ты сам с народом поговори.
— Ладно, разберусь, — сказал Болотников и кивнул на ворота: — Вижу, как ты суд вершил над боярином. Круто, но коли заслужил, пускай покачается.
— Не боярин это, Иван Исаевич, всего управитель боярский. Боярин в Москве.
— И там достанем… Ну, принимай меня, атаман, на ночлег.
На Москве слухи множились. Иные шептались, а какие и открыто говаривали:
— Елец и Тула вслед за Путивлем царю Дмитрию присягнули.
— Разве только того! В Кромах и Рыльске смута. Города Северской Украины все против боярского царя Шуйского…
— Во, началось, конец терпению!
— Мужик противу боярина ровно на медведя…
У церкви на Арбате, что неподалеку от старого царского колымажного двора, отстояв обедню, народ столпился. Тележных дел мастеровой в сермяге и войлочном колпаке, склонившись к уху худого, как жердь, мастерового, бубнил:
— Смута, воровские людишки разбой чинят.
— Сказывают, государь Дмитрий наказ дал, бояр, крапивное семя, извести.
— Как бы не так! — Мастеровой обнажил в ухмылке крупные зубы. — Аль позабыл Дмитрия? Кто как не он навел ляхов на Москву?
Тут же в толпе мужик-грамотей нараспев читал подметное письмо Болотникова.
— Вишь ты, складно пишет, — гудел народ. — Будто елей льет.
— Мужику воля и земля обещаны, вон оно где, наше долгожданное!
От толпы отделился ярыжка, трусцой побежал в Сыскную избу. Парень усмотрел ярыжкину прыть, заложив пальцы в рот, засвистел вслед:
— У-лю-лю!
Издали завиднелись красные стрелецкие кафтаны. Толпа растворилась.
— Ра-зой-дись! — заорал стрелецкий десятник и погрозил бердышом.
На паперти поп в длинной, до пят, черной рясе и бархатной скуфейке, из-под которой выбились прядки волос, топтался, будто приплясывал.
— Пошто голосишь, человече воинской?
— Ворье, отец, гиль повсюду.
— Ахти, Господи, — закрестился поп, — бесовское искушение насылаешь на паству.
Поправив скуфейку, засеменил в переулок.
Тем часом когда мужичок с письмом крестьянского воеводы Болотникова поспешал с Арбата в Охотные ряды, в думе бояре совет держали, возмущались.
Трубецкой кричал надсадно:
— Гришка Шаховской с Андрюшкой Телятевским заворовались, холопы разбойничают.
Щурит Шуйский подслеповатые глазки, поглядывает на бояр. Сидят думные вельможи вдоль стен палаты Грановитой, бородатые, важные, в шапках собольих, кафтанах длиннополых, золотом и серебром шитых, на посохи опираются.
Рядом с Юрием Трубецким Федор Мстиславский. Тут же по ряду Василий и Иван Голицыны, Масальский-Кольцо Владимир да Владимир Шаня-Масальский. По другую руку дремлет Михайло Кашин, зло поджал губы Михайло Нагой, шумно сопит Борис Лыков…
— Привести непокорных в повиновение, — поддакнул Трубецкому Мстиславский.
Шаня-Масальский по посоху ладошкой прихлопывает:
— Покарать князей Шаховского с Телятевским, дабы людишек на бунт не подбивали!
— На воров воинство? — подскочил Иван Голицын. — Срам!
Шуйский рукой повел.
— Полкам изготовиться крымцев воевать. А по пути мятежные города замирить. Воеводами при сем быть, — подал знак дьяку. Тот зашуршал свитком. — Князю Федору Иоанновичу Мстиславскому да князю Михайле Федоровичу Кашину с Большим полком в Серпухове стать. В Передовом полку князьям Василию Васильевичу Голицыну с Михайлом Федоровичем Нагим. В Правой руке князь Иван Иваныч Голицын с князем Борисом Михайлычем Лыковым…
Слушали бояре царский указ, покачивали головами, вздыхали.
— Такое воинство на холопов, эхе-хе, — утер лоб Мстиславский. — Времена такие настали…
— Неустройство на земле, — вторил ему Василий Голицын, — неустройство!
А дьяк все читал:
— Князь Юрий Никитич Трубецкой с князем Владимиром Васильевичем Масальским — Сторожевой полк. Полк Левой руки — князь Василий Петрович Морозов да князь Владимир Шаня-Масальский…
Неказист Тимоша, да удачлив. Из Орла выбирался — чуть в руки воевод Барятинского и Хованского не угодил. Уже на допрос волокли Тимошу, да пожалели стрельцы. Шею накостыляли, отпустили.