Лжедмитрий II
Шрифт:
Прослышав, что Иван Исаевич из Путивля повел крестьянскую рать на Севск, Тимоша, подтянув порты потуже, двинул туда же.
Путь у него не близкий, да шел Тимоша ходко, в Севске появился раньше болотниковцев. Здесь и дождался их прихода.
Вступили в город под звон колоколов: крестьянские ратники, холопы и стрельцы. Гарцевали, горячили коней казаки.
Вдоль дороги люд комарицкий радостно встречал Ивана Исаевича и войско крестьянское. Тимоша протиснулся в толпе, увидел, идут артамоновы
— Эх, лапти мои, лапти лыковые!
— Тимоша, жив, буйная головушка! — загалдели одобрительно ватажники.
Тут и Артамошка объявился, облапил друга:
— Гулевой, пропащий. Мы думали, ты на суку болтаешься, ан вынырнул!
— Нет, атаман, еще не вытеребили пеньку на веревку, чтоб меня вздернуть!
И снова, выделывая коленца, под шутки товарищей Тимоша прошелся по кругу. Отер рукавом пот.
— Тебя, Артамоша, в Орле добрым словом поминал.
— По какому случаю?
Ватажный атаман смотрел на товарища, широко улыбался.
— Жаню, ей-ей, жаню тебя, Артамошка, на сестрице своей Алене.
— Будя тебе, — отмахнулся Акинфиев.
— Огонь-баба, Артамоша! Сгоришь, не пожалеешь. Вот только дай срок, в Орел попадем…
— Попадем! И Москву возьмем, и боярское крапивное семя изведем, ядрен корень.
С появлением болотниковцев Севск стал шумным, голосистым. Не Шуйского, а царя Дмитрия кабаки открыли двери нараспашку — ешь, пей, у кого деньга завелась.
На торгу пироги с грибами и капустой, медовуха в жбанах. Зазывают бабы языкастые:
— Ахти, пирог сладок, казак до девок падок. Едай, милай, покуда пупок развяжется!
Артамон с Тимошей по здоровому куску пирога умолотили — сытно, выпили по кружке медовухи — весело.
Парнишка босой в круг вскочил, порты изорванные подтянул и давай коленца выбрасывать, паль век стачивать, припевая:
И маманя Груня,
И папаня Груня…
— Эко черт, эко бесенок! — довольно потер руки Тимоша. — Что выделывает? Дуй сюда!
Проезжая через торг, Болотников заметил бойкого парнишку, осадил коня:
— Как зовут, малый?
Тот ответил смело:
— Андрюхой, большой воевода!
— Шустер. Родители есть?
Тут какой-то мужичок подтолкнул парнишку к Болотникову:
— Сирота он, Иван Исаич, милостью кормится. Взял бы его к себе. Не гляди, что мал, дюже расторопен.
Болотников с седла свесился, руку на голову парнишке положил, погладил шелковистые волосы:
— Приходи, Андрейко, стряпуха Фекла накормит, приоденет. Понравится, оставайся у меня.
И, выпрямившись, окинул взглядом человеческое море, сказал следовавшим за ним полковникам
— Кого в бражничестве уличу, накажу. Кабатчиков о том известить. Готовьтесь, воеводы, к скорому бою. Войско на нас Шуйский выпустил.
Поджидая казаков-донцов, Болотников расположился с трехтысячным крестьянским войском в комарицкой земле, далеко выставив сторожевые охранения, скрытые дозоры. А к Кромам и Туле, Кашире и Веневу, Калуге и Можайску, Орлу и Ржеву, Старице и Дорогобушу послал Иван Исаевич своих есаулов с малыми отрядами. Напутствуя, повторял не единожды:
— Людьми обрастайте, атаманы, раздувайте пожар. Бейте бояр повсеместно, изводите их под корень.
Ушел к Курску Артамошка Акинфиев. Прощаясь, Болотников сказал ему:
— Небогат ты людом, но не печалюсь, в народ идешь, и он тебе, Артамошка, надежда и опора верная. Не за Шуйским и боярами правда, за нами она, атаман. Добудем ее, не пожалеем живота…
В Севске поселился Болотников в воеводских хоромах и в тот же день назначил на воскресенье встречу с уличанскими старостами из сел и деревень.
К назначенному часу собрались комарицкие выборные в трапезной, где загодя столы накрыли соленьем разным, птицей и рыбой жареной, карасями в сметане, пирогами.
— Садитесь, гости дорогие, почтенные выборные земли комарицкой, — широким жестом повел Иван Исаевич. — Совет с вами держать хочу. — И уселся в торце стола.
Старосты рассаживались степенно, крестились, ждали, о чем речь поведет воевода. Стряпухи внесли жареное мясо на деревянных подносах, горшки с кашей. За столами стало оживленно, весело. Налили медовуху. Болотников поднялся.
— Люди именитые, севские!
В трапезной затихли.
— Много наслышан я о вас доброго, и про вашу жизнь мне немало ведомо. И то известно, как кровь проливали за вольность, да какие обиды чинил вам Годунов, а ныне Василий Шуйский. Настала пора всем мужикам объединиться против бояр-притеснителей.
За столами шумок, словно ветерком пахнуло. Болотников обвел взглядом выборных, дождался тишины.
— До меня слухи дошли, будто мнетесь вы, ратников давать не желаете. Отчего бы? Аль по боярству слезу пускаете?
— Прости, Иван Исаевич, — прервал Болотникова севский староста. — Помочь тебе мы завсегда рады, но крестьянское дело, сам знаешь, сдерживает.
— Дело, говоришь, крестьянское? — Болотников хитро прищурился. — А бояр извести повсеместно — чье дело? Нет уж, старосты, даточных людей вы в мое войско отдайте, не держите для Шуйского. За чужие спины не хоронитесь, худо обернется вам такое коварство, ежели мы бояр не изведем. Расправу над вами чинить будут лютую и милостей от притеснителей не ждите.