Лжедмитрий II
Шрифт:
Принялся Скороход искать сотников, командует:
— Занимай оборону, разбирайся!
Поздно. Расступились стрельцы, открыв простор огневому наряду. Сея панику и смерть, рявкнули пушки, тут же заиграла медная труба, и двинулись стрельцы. Вот они ускорили шаг. Не выдержали болотниковцы, побежали.
Поймал Митя коня, вскочил. А стрельцы уже накатились.
Кто-то завопил дико:
— Окружают!
Стрелецкие начальники орут:
— Круши ворье, бей протазанами!
— Ру-уб-и-и!
Два краснокафтанника насели
День без передыху отходили. Благо стрельцы не преследовали. К вечеру устроили привал. Сошлись сотники. Митя сказал сердито:
— Не воинство, баранов стадо. Кто в дозорах стоял? Не знаете? То-то! Врасплох застали. Как перед Болотниковым оправдаемся?
Заруцкий отвернулся, будто его не касается. Сотники молчат, головы потупили. Наконец заговорили:
— Че после драки кулаками махать!
— За битого пяток небитых дают. Теперя порядок надобно наладить, к Ивану Исаевичу не толпой валить…
Глава 4
Болотников людом силен. Астрахань взбудоражилась. Царь Илейко — Петр Федорович. Василий Шуйский наряжает войско на воров. Царское войско побито
Взбудоражило Астрахань.
— Царя Дмитрия бояре извели!
— Убили государя! Своего царя на престол возвели!
— Враки, войско царя Дмитрия от Путивля на Москву двинулось! Дьяки Карпов и Каширин в митрополичьи палаты кинулись. Их монахи черные дальше сеней не пустили, вытолкали.
— Недомогает митрополит! Изыде, не тревожьте!
Ударил набатный колокол, Афанасий Карпов и Третьяк Каширин на звонницу взобрались, стрельца, осмелившегося бить в набат, сбросили с колокольни.
Сбежался люд к Приказной палате астраханского кремля, подступил к дьякам грозно:
— Эй, Афонька, эй, Третьяк, почто самоуправствуете? Зачем стрельца Семенку казнили?
— Гиль заводите? — взвизгнул дьяк Карпов. — Вам бы крест целовать царю Василию Иванычу, а вы воровство затеяли!
— Не царь Дмитрий нами правил, а самозванец Гришка Отрепьев! — завопил Каширин.
— Не брешите, дьяки! Мы уже и про Путивль наслышаны!
— Чего? Убили Лжедмитрия! — снова закричал Третьяк. — А что Путивль? Эко пустобрехи!
Из Приказной палаты выкатился воевода Хворостинин, оттолкнул Карпова.
— Брешут они, астраханцы. Жив царь Дмитрий. А бояре с Васькой Шуйским измену затеяли. Вот видите, — Хворостинин поманил из толпы стрельца, — это казанский стрелец Васька Еремеев к нам прибыл с подорожной от царя Дмитрия. Аль может мертвый подписи ставить? Царь Дмитрий наказал воеводе путивльскому князю Шаховскому полки на Москву слать.
— Что, дьяки, изоврались? — злорадно заорала толпа.
— Воры, чернь волжская! — затряс кулаком дьяк Карпов.
— Люд, почто обиды терпим?
Попятились дьяки, а Хворостинин пальцем в них тычет:
—
— А-а-а!..
Толпа давила с ревом. Подмяли Карпова и Каширина, добивали молча, с остервенением.
Князь Шереметев, выехавший из Москвы в Астрахань, узнав об астраханской смуте, остановился на полпути, срочно отписав Шуйскому: «…В Астрахани, государь Василий Иванович, князь Ванька Хворостинин и астраханские люди тебе, государю, изменили и нас, холопей твоих, в город не пускают».
Легкие боевые струги Илейки Горчакова, поднявшись вверх по Волге, убрали паруса верстах в десяти от Астрахани, укрылись от людских глаз за речным изгибом. Безветренная волжская ширь застыла. Струги замерли, не шелохнутся на воде.
Зеленеют поросшие густым кустарником кручи, глухие, лихим людям приют и раздолье. С высокого обрывистого берега следят за Волгой дозорные. Случится купеческому каравану с низовий идти либо вниз опускаться, волжской кручи не минуют.
На носу атаманского струга на персидском ковре лежит разморенный от обильной еды и вина Илейко Горчаков, смуглый, цыгановатый казак с золотой серьгой в правом ухе.
Илейке чуть больше двадцати, однако успел он заматереть, в силу войти. С раннего детства, ровно заячий след, запутана у него жизнь, ни родства не помнит, ни близких.
Лета четыре прожил у гребенских казаков на Тереке, и взыграла разгульная душа, шальная мысль в голове засела. Выдал себя Илейко за царевича Петра, сына царя Федора. Казаки сначала посмеивались над самозванцем, а пригляделись, каков в походах, назвали атаманом и царевичем признали.
С Терека подался Илейко с казаками-гулеванами на Волгу, купеческие караваны грабили, а по весне убили царицынского воеводу, перехватили царского посла князя Ромодановского, плывшего в Персию, казнили люто…
Встал Илейко, потянулся лениво. Жарит солнце, шелковый полог не спасение. Накинув поверх атласной рубахи дорогой кафтан, посмотрел из-под ладони на обрывистый берег. Не горит сторожевой сигнальный костер, значит, покуда нет купеческого каравана. Окликнул караульного:
— Не видать ли чего?
— Ниче, государь Петр Федорович!
— Гляди в оба!
Почесал бороду, задумался. Превратна жизнь. Покуда тепло, на Волге благость, а зима наступит, придется на Яик, в казачьи юрты подаваться.
— Госуда-арь, — донеслось с берега, — из Астрахани женка к те, соскучилась!
Загоготали на стругах.
— Цыц! — прикрикнул Илейко. — Взыграли!
На струг проворно взошла Илейкина астраханская любовь, глазастая, крутобедрая Анюта, игриво повела плечами:
— Ахти, государь мой, Петр Федорович, до чего же ты нарядный и красивый.
— Смолкни! — нахмурился Илейко. — Сказывай, зачем в таку даль перлась?
— Нелюбезно встречаешь, государь, — обиделась Анюта. — Я, поди, какую дорогу проделала, весть несла. — Поджала губы.