Маэстро

Волкодав Юлия

На сольфеджио Марат не хотел идти по банальной причине – домашнее задание он опять не сделал. И не спишешь же. «Сочините шуточную песню на стихотворение, используя „золотую секвенцию“». Положа руку на сердце, для Марата ничего не стоило выполнить подобное упражнение. Но ему было откровенно скучно. Задания казались банальными, писать музыку на детские стихи ему надоело еще два года назад. Его манили совершенно другие мелодии и ритмы, никак не укладывавшиеся в школьную программу. И накануне вечером вместо того, чтобы заниматься, он два часа сидел перед зеркалом и пытался превратить собственное отражение в лик Мефистофеля. Коробку

театрального грима тоже прислала мама, и этот подарок Марик оценил по достоинству. Мефистофель у него получился очень устрашающим. Бабушка, увидев внука в облике демона да еще и завернутого в простыню на манер тоги, аж за сердце схватилась. И ругалась так, что пришлось срочно бежать в ванную и все смывать. Жаль, фотоаппарата у него не было запечатлеть творение.

Марик задвинул коробку под кровать, схватил брошенный на стол портфель и направился к двери. И замер, услышав, как клацают каблуки по каменной дорожке двора. Неужели бабушка вернулась так рано? Но почему? Он же все рассчитал. Марик уже хотел было рвануть в свою комнату и выбираться через окно, но в этот момент в дверь постучали. Бабушка уж точно не стала бы стучать. Соседка? Почтальон? Но никто из них не стал бы открывать калитку. Марик ее за собой не запирал, просто прикрыл. Однако по местному этикету никто не входил во двор без приглашения.

Любопытство одержало верх над осторожностью. И Марик распахнул дверь. И замер на пороге.

Нет, конечно же, он ее узнал. С их последней, хоть и невнятной, встречи прошло пять лет. Мама тогда появилась среди ночи. Приехала поздним рейсом и так хотела его увидеть, что не дождалась утра – растолкала сонного, ничего не понимающего мальчика, завалила подарками из Ленинграда. Они сидели у него на кровати и пили чай с ленинградскими конфетами, и Марик не понимал, как он мог так долго обижаться на маму. Когда она была рядом, обнимала его теплой и мягкой рукой, а ее длинные светлые волосы, совсем не как у Марика, щекотали ему щеку, все обиды растворялись, как страшный сон. И заснул тогда Марик совершенно счастливым, с мыслью, что мама вернулась и все опять будет как раньше. Но утром выяснилось, что приехала мама не к нему. А на гастроли. Ансамбль, в который она устроилась в качестве конферансье, гастролировал в их Республике. И мама просто решила переночевать не в гостинице, а у них. Ну и с сыном повидаться заодно уж. Так бабушка сказала. А Марик вообще ничего не говорил еще три дня. Зато музыку писал. Отчаянно, зло, стараясь все эмоции выплеснуть на ни в чем не повинные клавиши. Учителя потом хвалили, ставили в пример другим юным композиторам, что-то говорили о национальном колорите и экспрессии.

С тех пор Марат даже письма не хранил. Открывал, просматривал и выбрасывал в мусорное ведро. А подарки старался куда-нибудь пристроить, раздать, поменять. Только грим не отдал, жалко стало.

И вот теперь мама стояла на пороге. В ситцевом платье в черный горошек, с высокой прической. Картинка с какой-нибудь итальянской пластинки. Рядом стоял красный клетчатый чемодан.

– Марик?

Ну да, он-то изменился. Уже не маленький курносый мальчик с голыми и вечно ободранными коленками. То есть нос остался курносым, но коленки давно прячутся под длинными брюками. И он уже не кинется ей на шею, как раньше.

– Привет. Опять на гастроли?

Улыбка, и без того натянутая, погасла.

– Зачем ты так, сынок? Я к тебе приехала. У меня столько

новостей, столько гостинцев! А где Гульнар-ханум?

– На рынок ушла. Ну ты располагайся. – Марик наконец догадался посторониться. – А мне в школу пора, я и так уже опаздываю.

Он помог маме занести чемодан. Даже позволил себя обнять, невольно отметив, что стал выше мамы. И ушел, почти что убежал, хотя на сольфеджио все равно опоздал и мог бы не торопиться. Мог и вовсе прогулять, не первый раз. Но оставаться с мамой наедине ему совсем не хотелось.

* * *

– Маэстро, тебя где носило? – Толик, едва заметив друга в школьном коридоре, помчался к нему навстречу. – Тут такое творится! Тебя Алевтина Павловна ищет!

– Зачем? Дай откусить!

Марик бесцеремонно вытащил из руки приятеля пирожок и отломил половину.

– М-м-м, с повидлом. Где взял?

В школьной столовой, к их глубокому огорчению, пирожки не водились. Там можно было только скучно пообедать супом с лапшой и каким-нибудь таким же скучным пловом.

– Рудик приволок, откуда же еще? Давай в класс быстрее, у него еще есть. И Алевтина Павловна там же.

Марик притормозил. Встречаться с классной руководительницей, особенно если она уже знает, что он прогулял два урока, ему совсем не хотелось. Да и отношения у них в последнее время не складывались. Она несколько раз грозилась, что зайдет как-нибудь к бабушке Гульнар на стакан чаю. А это сулило Марику очень большие неприятности.

– И чего ты такой хмурый, Маэстро?

– Ничего. – Марат прикончил свою половину пирожка и неохотно поплелся в класс вслед за Толиком. – Так что случилось-то?

– Я не знаю подробностей. Там какой-то очередной конкурс проводится, отбирают вокалистов.

– А я причем?

Марик постарался выбрать самый небрежный тон, будто бы не сбегал с уроков ради нескольких часов вокальных упражнений. Но шаг прибавил.

Звонок уже прозвенел, должна была начаться алгебра, но вместо математички у доски стояла Алевтина Павловна и что-то вещала. Алевтина Павловна вообще-то вела у них хор и на общеобразовательных предметах появлялась только в экстренных случаях, когда кто-нибудь что-нибудь натворил.

– Можно? – Марик просунулся в дверь.

Он ожидал язвительного комментария в духе: «Наконец-то Агдавлетов почтил нас своим присутствием», но Алевтина Павловна его появлению явно обрадовалась.

– Быстрее, Марат! Толя! Заходите, садитесь и слушайте очень внимательно. Так вот, ребята, я еще раз повторю – конкурс очень серьезный. Республиканский! А победитель поедет на конкурс всесоюзный представлять нашу Республику. Вы представляете, какая на вас возложена ответственность? Вы – музыкальное будущее нашей родины.

Марик поморщился, как от зубной боли. Алевтина Павловна очень любила пафосные речи. На всяких огоньках и линейках они пользовались большим успехом. Но здесь-то, с классом можно говорить по-человечески? Про музыкальное будущее родины они слышали уже раз сто. «Как ты позволяешь себе ходить в мятом пионерском галстуке, ты же музыкант!», «Почему ты не сделал сольфеджио? Ты понимаешь, какая на тебе ответственность?» В начальных классах на них это еще действовало. А теперь только вызывало усмешку. Все давно поняли, что чистота и выглаженность галстука на музыкальные таланты никак не влияют.