Маг-целитель
Шрифт:
— Я защищался, — ответил я. — И все-таки, что такого дурного в том, чтобы вылечить больных?
— А разрешение у тебя на это имеется?
— Документ о том, что я имею право лечить людей? — спросил я, выпучив глаза. — Уж не сертификат ли от АМА* [20] ?
— Королева во все времена запрещала лечить ведьм на смертном одре! Ты же свершил это, и хуже того: ты уговорил их покаяться и порвать союз с Сатаной!
— Вот это точно, тут я молчу.
Всадник выхватил меч.
20
Американская
— Ты не имел права! У тебя не было разрешения! И ты немедленно произнесешь заклинание, снимающее чары излечения, — сейчас же, иначе умрешь!
Глава 12
Унылик глухо зарычал, и воинам пришлось придержать лошадей. Вообще все они явно занервничали. Я дал своему отряду знак сохранять спокойствие и сказал шерифу:
— А можно взглянуть на твое разрешение дышать?
— Какое такое разрешение? — вытаращился он.
— Разрешение дышать, — преспокойно повторил я. — Раз у вас тут нужно разрешение на то, чтобы выздороветь, значит, и на то, чтобы дышать, тоже нужно разрешение! Разве королева не удосужилась вам об этом сообщить? Давай показывай!
— Такого не бывает! — прошипел всадник в черном.
— А-га, у тебя его нет! — И я укоризненно покачал указательным пальцем. — А ведь каждый, кто живет в этой стране, живет, угождая королеве, верно?
— Ну... это...
— И любое сердце здесь бьется потому, что королева позволяет ему биться, верно?
— Ну, и это... только...
— Значит, и дышит тут каждый только потому, что королева позволяет ему дышать! Потому, что королева дает ему такое разрешение! Ну, так и где твое разрешение дышать?
— Я... У меня такого нет...
— Нет? И ты еще тут говоришь об исполнении законов? Ты не имеешь права запрещать мне лечить людей только из-за того, что у меня нет разрешения. А иначе немедленно прекрати дышать, у тебя нет на то разрешения!
После такого моего демарша шериф заткнулся. Он просто смотрел на меня, то есть это я думал, что «просто», пока его физиономия не стала лиловой. Только тогда я вдруг заметил, что его грудная клетка не движется.
— Господин! — вскричали воины шерифа и кинулись к нему.
Жильбер выхватил меч, Унылик шагнул вперед и злобно рыкнул.
А шериф свалился с коня.
Я подбежал и успел подхватить его. Солдаты закричали. Они снова бросились было к своему господину, но растерялись, опешили, увидев, что он у меня на руках.
— Это же смешно, ей-богу! — воскликнул я. — Неужели вы юмора не понимаете? Прекратите валять дурака немедленно. Давайте дышите!
Но он не задышал. Он посинел.
— Вы не обязаны подчиняться королеве! — крикнул я. — И вообще я все это выдумал!
Лицо шерифа почернело, и я понял: теперь он не то чтобы не хочет дышать — он уже и не может. Видно, я переусердствовал в споре, а он получил что-то вроде постгипнотического приказа повиноваться воле королевы.
Но это же невероятно — никакой гипнотизм не мог заставить человека совершить то, что приведет его к смерти.
Следовательно, шериф смерти не противился?
Тут меня словно кирпичом по башке ударили. Это все королева! Она связала постгипнотический приказ с желанием умереть!
— Фриссон! Восхваляй жизнь, да поскорее!
Фриссон незамедлительно подсунул мне кусочек
Тут мне и самому припомнилось одно стихотворение:
Только Ты, Всевышний, мог бы сноваЖизни силу в бедняка вдохнуть,Чтобы он живой стал и здоровый,Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь.А потом я добавил еще немножко:
Вдохни! Как много в этом вдохеВ тебя чудесного войдет,Тебя очистит кислород!Тело шерифа дернулось от судорожного вдоха, лицо немного посветлело. Я же выдохся, похоже, не меньше самого шерифа.
— Ты... ты спас меня! — прошептал шериф, глядя вокруг вылезающими из орбит глазами.
— А то как же — конечно, спас! Еще минутка — и ты бы уже торчал у врат Ада! — Тут я понял, что образ-то у меня вышел не просто поэтический... — А ведь это точно, слушай! Ты служил королеве-колдунье, значит, продал душу Дьяволу, верно?
— О, да! И я успел взглянуть на огненные врата! Это не детские сказочки! Это правда!
Вид у него был, спору нет, потрясенный. Однако он уже прищурился и глядел на меня так, словно прикидывал, а какие пытки я способен выдержать перед смертью.
— Фриссон, а у тебя не найдется стишка про сочувствие — ну, про то. Когда ты чувствуешь то, что чувствуют другие?
За спиной у меня послышалось шелестение пергамента. Шериф встряхнулся и заглянул мне через плечо.
— Он — писарь?
— С его-то почерком? Что вы!
Я протянул руку, взял у Фриссона пергамент, но шериф уже сам что-то забормотал на древнем языке. Я, даже не взглянув на Фриссоново творение, выпалил отрывок из Шекспира:
У совести — сто тысяч голосов,Грехи мои любой из них считает,И каждый мне погибели желает,И каждый обвинить меня готов.О, я страшней суда не нахожу,Чем тот, которым сам себя сужу!