Макся

Решетников Федор Михайлович

Макся узнал также, что все женщины помнят долг и всякую благодарность, никогда и ни у кого не украдут; с мужьями и мужчинами обращаются запросто, и пьяных бьют без церемонии, и даже имеют больше прав в семействе. Они даже развиты гораздо лучше, чем мещанки. Но ему не нравилась ни одна почтовая женщина: «больно уж они развратны…»

В четыре месяца Макся понял всю почтовую премудрость, испробовавши все занятия: ему приходилось заниматься у сортировщиков и простой и денежной корреспонденции, в разборной, у контролера и у письмоводителя, и во всех занятиях он ничего не находил трудного, кроме препровождения времени чем-нибудь. Даже и в письмоводительской

он не затруднялся переписывать бумаги и много понял по управлению почты. Понятливость он приобрел еще в то время, когда служил у эконома и бывши у настоятеля послушником, у которых он часто переписывал бумаги, а канцелярскую премудрость он приобрел в губернском правлении. Конечно, в письмоводительской конторе он не все понял: здесь были дела по управлению почты, соображаемые с существующими законами и разными циркулярами, что ему плохо было известно, тем более что письмоводитель скрывал свое искусство даже от почтмейстера. Макся узнал и то, что почтмейстер умеет только читать и подписывать бумаги, а как сделать что-нибудь — спрашивал письмоводителя, который спорил с ним и переспаривал его, делая что ему хочется. Макся узнал, что письмоводитель ворочает всей губернией и такая сила, что без него ничего не сделаешь. Досадно только было Максе, что ему ничего не перепадало от письмоводителя и виноватых, а он знал, что его начальник много получает денег таким образом. Получается в конторе жалоба, почтмейстер призывает письмоводителя.

— За что? — спрашивает он его.

— Это жалоба на смотрителя.

— Выгнать его вон из службы.

— Надо вызвать его для объяснений: может быть, он и не виноват.

— Ну, вызови.

Приезжает смотритель и идет кланяться к письмоводителю.

— Дело плохо: тебя выгнать хочет.

— Помилосердуйте! — И смотритель кланяется в ноги письмоводителю.

— Нельзя.

Смотритель дает ему денег, и письмоводитель говорит:

— Ладно, я попрошу. Ты поди, поклонись ему в ноги, скажи: не виноват, мол.

Сходит смотритель к почтмейстеру, почтмейстер прогонит его, а когда придет в контору, призывает письмоводителя и спрашивает его:

— Шельма Корчагин приехал?

— Точно так-с.

— Ну, что?

— Да известно, ваше высокородие, всякий приезжающий — дурак; дела не смыслит, а зазнается.

— Ишь, шельма!.. Отписать ему, бестии, что он сам плут.

— Отписать нельзя.

— Почему?

— Жалобу в почтамт напишет… Что прикажете делать с Корчагиным?

— Прогнать его вон из конторы; да скажи, чтобы он впредь этого не делал; скажи, мол, я ему всю шкуру спущу.

Так же делал письмоводитель и с почтмейстерами; но те аккуратнее смотрителей — сами слали денег ему и потому держались долго на должностях. Уездные почтмейстеры, получающие жалованье от одиннадцати до восемнадцати рублей, приобретали доходы так же, как и губернский почтмейстер, который на доходы вообще смотрел как на необходимость.

Максе стыдно было ходить с письмами по городу, но, однако, его заставили ходить. Подобрали ему письма по домам, подписали на них, где кто живет, и пошел Макся по городу. Целый день он ходил по городу и за каждое письмо просил по шести копеек, но ему давали по три, по десяти, а где и ничего не давали. После семи путешествий по городу Макся узнал почти всех жителей, кто где живет, и ему очень понравилось носить письма, и Максю многие знали в городе.

Теперь Макся редко пил. Выпивал он перед обедом и ужином, но допьяна не напивался; пьян он напивался, только когда в

почте бывали праздники, в которые напивались все почтальоны и сортировщики и даже женщины. Вообще Макся был на счету у начальства, и даже сам почтмейстер ласково смотрел на него. Раз он даже удостоил его своим вниманием. По случаю болезни старшого Макся, бывши дежурным, пошел извещать почтмейстера, что пришла почта.

— Кто ты такой? — спросил его почтмейстер.

— Почтальон, ваше высокородие.

— Знаю, что не черт! Кто ты такой, тебя спрашивают?

— Максимов.

— Пьешь водку?

— Никак нет-с.

— Врешь, шельма! Узнаю — всю шкуру спущу… Кто у тебя отец?

— Дьячок был, теперь умер.

— Ишь, шельма!.. Зачем же он тебя в почтальоны стурил?

— Он давно умер…

— Подай мне умыться.

Макся подал, и почтмейстер обругал его за то, что он лил воду неловко. После умыванья он напялил на почтмейстера сапоги, сюртук, и прислуживал так рабски и так смотрел невинным, что почтмейстер похвалил его.

— Ну, смотри, парень, служи хорошо; я тебя в смотрители произведу. Даром сделаю.

Макся не утерпел и рассказал об этом почтовым: те много дивились. Но Максю за что-то не любил старшой и искал случая повредить ему. Раз была почта ночью. Макся заделывал чемодан. Набивши свинчатку, он сказал почтмейстеру:

— Печати хороши, ваше высокородие.

— А, это ты? — спросил почтмейстер Максю.

— Точно так-с, ваше высокородие.

— Старшой, есть вакансии смотрителей?

— Есть.

— Назначить его на хорошую станцию.

— Да он не стоит этого.

— Что ты врешь, мошенник?

— Он и теперь пьян.

— Пьян! Ах ты, рожа ты эдакая!.. Ишь, у тебя и рожа-то какая красная! — сказал почтмейстер Максе и подозвал его к себе.

— Дохни! — закричал он на Максю.

Макся был действительно выпивши и дохнул на лицо почтмейстера; тот чихнул и рассвирепел донельзя:

— В отставку его, каналью! В солдаты!

Немного погодя помощник почтмейстера вступился за Максю: почтмейстер смягчился.

— Отодрать его! Дать ему двести! — сказал он старшому, но помощник сказал, что Максю драть нельзя, а лучше для исправления назначить на месяц в разъезд с почтами.

И Максю назначили ездить с почтами полгода.

IX

Максе давно хотелось ехать с почтой, но его не пускали сначала потому, что он служил недавно, а потом занимался постоянно в конторе и носил по городу письма. Почтальоны говорили Максе, что с почтой ездить хорошо раз пять, десять и то в хорошее время; но проездивши раз двадцать, не рад будешь. Макся, как не ездивший никогда с почтами, а ездивший несколько сот верст в карете с настоятелем, не верил, что почтальоны говорят дело.

— Вот уж мне так не надоест ездить с почтами, — говорил он.

— Не хвались, прежде богу помолись.

— Ну, не отговаривайте.

— Попробуй раз десять съездить — не то скажешь.

— Ладно.

Макся очень обрадовался, когда ему объявили, что он едет с первоотходящей тяжелой почтой.

До прихода почты Максе дали овчинный тулуп, шинель, саблю, сумку с двенадцатью патронами, с порохом, с пулями и пистолет. Время было зимнее.

Пришла почта; Максю стали снаряжать. Поевши очень плотно и выпивши на дорогу рюмки две водки, Макся надел на грудь, поверх сюртука, сумку, прицепил к ней пистолет, заряженный на всякий случай, взял с собой табаку и спиц и стал дожидаться приема почты.