Малатаверн
Шрифт:
– Значит, они идут на кражу, а ты об этом знаешь и собираешься помалкивать? Но ведь я теперь тоже знаю... Может, ты и меня заставишь молчать? А если меня будут расспрашивать, заставишь меня врать? Даже если мой отец заведет об этом разговор, мне придется выкручиваться или смолчать, как смолчал сегодня ты, когда я рассказывала тебе о том, что телка Бувье сдохла.
– Да ведь старухе ни к чему эти деньги... Жильберта не дала ему договорить. На этот раз она не выдержала, сорвалась на крик:
– Значит вот она, причина!
Девушка внезапно смолкла. Где-то поблизости хлопнул ставень.
– Что тут такое?
– послышался мужской голос. Робер и Жильберта пустились бежать, а голос позади них прокричал:
– Ну погодите, поганцы! Вот я сейчас выйду! Во дворе слева залаял пес, лай его тут же подхватили другие собаки; хлопнул еще один ставень.
– К мыльне!
– бросил на бегу Робер. По тропе, огибавшей памятник, они добежали до городского водосборника и спрятались за ним. Скорчившись за огромной бетонной чашей, беглецы затаили дыхание. Собаки надрывались еще довольно долго, но в конце концов смолкли. Фонари качались на ветру, и свет ближайшего из них временами доходил до самого дна водосборника. Стена на мгновение освещалась, и тогда Робер и Жильберта могли разглядеть друг друга.
t- Нам повезло, - проговорила Жильберта.
– Нечего было так кричать!
– Сам хорош. Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ведь тебе известно: если ты что-то знаешь и молчишь, стало быть, ты тоже виноват.
– Все будет в порядке, если нас не застукают жандармы.
– Ты никак не поймешь, что я хочу сказать. Ты не имеешь права молчать, если тебе известно, кто обворовал старуху.
– Но ведь не могу же я на них донести!
– А разве лучше позволить им убить женщину?
– Все равно предавать - подло.
– Может, это и подло, но если ты не помешал им, а потом смолчал - это страшный грех. Помедлив, она прибавила, ущипнув его за руку:
– Это смертный грех, понимаешь? Смертный грех! Робер не отозвался. В чашу водосборника стекала вода, и, когда ветер налетал с особенной яростью, мелкие брызги долетали до них. Жильберта схватила его за руку и воскликнула:
– Я придумала!
– Что? Говори! Говори скорее!
– Тут нужен такой человек, который может их остановить, но при этом ничего не скажет жандармам и не станет требовать, чтобы их наказали. Кто может их остановить и объяснить, что они сошли с ума, но не упрячет их потом в тюрьму, а главное - не подставит тебя.
– Ну?
– Господин кюре.
От изумления Робер не находил слов, потом наконец выдавил:
– Кюре? Ты говоришь, кюре?
– Ну да! Сейчас ступай к нему и все ему объясни! Сам знаешь, у него есть мотоцикл. Вы поедете в Малатаверн, а когда придут те двое, он с ними поговорит. Они наверняка его послушают.
Робер не отвечал. Жильберта встала
– Идем, - проговорила девушка, - нужно спешить.
– Нет, не могу. Ты представляешь себе, с какими глазами я приду к кюре! Ведь после маминой смерти ноги моей не было в церкви!
– Ты совсем ума лишился? Неужели из-за этого он откажется тебя выслушать?
– Да нет, но понимаешь, несколько раз он пытался со мной поговорить, а мне удалось отвертеться. Так что он наверняка сердит на меня.
– Зато я просто уверена, что он тебя выслушает.
– Нет, это невозможно.
– Почему?
– Я точно знаю, что тем двоим будет все равно, кому я на них донес кюре или жандармам, в любом случае они взбесятся.
– Ну знаешь, это уж чересчур! Чем они рискуют? Ну, получат пинок под зад или пару затрещин, только и всего.
Жильберта немного помолчала, но Робер не отвечал, и она продолжала:
– Тем более что они прекрасно его знают, я-то в курсе. Кто-кто, а они ходят к мессе.
– Только не Серж.
– Иногда и он тоже - с бабушкой. А уж Кристофа я там вижу каждое воскресенье.
– Знала бы ты, почему он туда ходит! Девушка наклонилась поближе. После недолгого колебания Робер хмыкнул и проговорил:
– Все из-за родителей. Его папаша всегда говорит: "Если занимаешься коммерцией, то собственное мнение совершенно Ни к чему, нужно поступать так, как все".
– Что ты несешь?
– Это чистая правда. Кристоф даже говорит, что если бы у отца была бакалейная лавка в селении зулусов, ему пришлось бы исполнять вместе со всеми танец живота.
– Что вы за дураки!
– воскликнула Жильберта.
– Я точно знаю, я уверена, что мать Кристофа очень набожная женщина.
– Плевать мне на это!
Он заметно нервничал: двинулся было в сторону улицы, огляделся, вновь подошел к Жильберте, которая так и не тронулась с места.
– Нужно что-нибудь делать, - возмутился он.
– Еще немного, и будет поздно.
– Мне кажется, кроме господина кюре никто тебе не поможет. Не хочешь не надо... Тогда нечего здесь больше делать!
Она шагнула было в сторону, но Робер удержал ее.
– Нет, не уходи... Не бросай меня одного... Ты ведь не уйдешь?
– Ты должен решиться...
Девушка недоговорила. Ветер донес рокот мотора. Робер и Жильберта опять отошли подальше от дороги и спрятались за чаном.
Машина проехала мимо. Фары осветили стену водосборника, исписанную мелом вокруг таблички: "Родители несут ответственность за ущерб, причиненный их детьми общественной мыльне".
– А что, если ты сама пойдешь к кюре?
– спросил Робер.
– Я?
– Ну да! Ты ходишь к мессе каждое воскресенье и знаешь его куда лучше, чем я.
– Тогда придется сказать, что мы с тобой встречаемся.