Мальчик на качелях

Оганесов Николай Сергеевич

Он потряс в воздухе указательным пальцем и повторил на несколько ладов слово «отличная». Потом осмотрелся и несколько сник.

– Простите, я несколько отвлекся, – сказал он после небольшой паузы и продолжил более спокойно: – Вот уже пятнадцать лет я работаю под началом Ивана Матвеевича. Все эти годы он был для меня примером бескорыстного, беззаветного служения науке. Да что говорить, это человек, на которого я хотел бы походить во всем.

Закончив, он снова вспомнил о пуговицах своего пиджака. Пальцы забегали по ним, как по клавишам аккордеона.

Я проследил за его взглядом и увидел, что он с открытой неприязнью рассматривает розовотелую женщину, натягивающую на себя ящик из-под пива.

– Нравится? – спросил я.

– Псевдоавангард, – презрительно отозвался он. – Это то, против чего профессор боролся всю свою жизнь.

Слова прозвучали довольно двусмысленно: бороться против того, что находится в собственном доме?

– А вы не допускаете мысли, что автор этих картин просто дурачился?

Черпаков не ответил… Я сделал еще одну попытку разговорить его на заинтересовавшую меня тему:

– Вы случайно не знаете, почему Юрий так варварски расправился с часами? – Я указал на соответствующую картину, в центре которой фотографически точно были воспроизведены каминные часы из комнаты профессора.

– Понятия не имею. – Губы Черпакова плотно сжались. – Он подарил их Ивану Матвеевичу в день рождения. Года два назад.

– Дорогой подарок…

Сергей Сергеевич безмолвствовал, он считал тему исчерпанной. А жаль. Часы меня интересовали всерьез. Час назад при осмотре на их массивной подставке я заметил сравнительно свежий след напильника. Кто-то спилил выгравированную, очевидно, дарственную надпись. Кто это сделал и почему? Сергей Сергеевич вряд ли знал об этом. Мне оставалось задать следующий вопрос:

– А что вы можете сказать о своих отношениях с Юрием?

Взглянув на его непрерывно двигающиеся руки, я наконец догадался, что это непроизвольная реакция на неприятные вопросы. Слова Сергея Сергеевича подтвердили мою догадку самым непосредственным образом.

– Мне неприятно говорить об этом, – сказал он и вновь продемонстрировал свою способность удивлять собеседника: – Если бы не год лишения свободы, которым вы мне пригрозили, я бы предпочел молчать.

– Вы уже немало сделали, чтобы убедить меня в этом. И все же?

– Я преподавал, а он учился на втором курсе филологического факультета, – отрывисто сказал Черпаков. – Вот и все отношения.

– Подробней, пожалуйста, – настоял я, и он, хотя и не очень охотно, все же продолжил: – Лет восемь назад Юрий поступил в наш институт. С грехом пополам окончил первый курс, а на втором… на втором около полугода я вел у них зарубежную литературу… – Сергей Сергеевич запнулся. – Одним словом, его отчислили за неуспеваемость. Юрий до сих пор считает, что виноват в этом я…

– У него есть основания так считать?

– В том, что студент не хочет учиться, не может быть виноват преподаватель. – С таким утверждением можно было бы поспорить, но я спорить не хотел. Тем более что Черпаков продолжал развивать свою мысль. – В то время Юрий считал себя законченным литератором. Писал

рассказы. Кажется, его даже собирались публиковать в журнале. А ему надо было работать над собой, надо было учиться. Это еще никому не вредило… Меня всегда раздражала его интеллектуальная всеядность. В детстве он учился музыке, затем занялся сочинительством. – Черпаков кивнул в сторону картин. – Из известных мне это – третье его увлечение. Не берусь судить, не специалист, но, на мой взгляд, это просто ужасно.

– Иван Матвеевич того же мнения?

– Безусловно.

Что-то в его ответе мне не понравилось, и, не зная, пригодится это или нет, я спросил:

– Я вижу, вы испытываете раздражение, когда говорите о Юрии. Можно вас понимать так, что Иван Матвеевич относился к сыну так же?

– Не к сыну, а к его увлечению этим. – Он снова показал на стену. – Не путайте.

Я перевел взгляд на стену. Розовая женщина все так же кокетничала перед зеркалом, а крылатые фавны назойливо кружили над Медузой Горгоной. Да, в восторг от такой живописи не придешь, если, конечно, принимать ее всерьез.

– А вам нравится? – настороженно спросил Черпаков.

– Мне больше по вкусу охотники.

Он внимательно осмотрел группу всадников, скачущих через вспаханное поле, и хмыкнул:

– Это не его произведение, это копия с картины, которая висит в комнате Елизаветы Максимовны – покойной жены профессора. Незаконченная копия, но сходство поразительное. Кстати, – продолжал Черпаков, – на прошлой неделе, когда я пришел навестить Ивана Матвеевича, у нас зашел разговор о книгах: у профессора большая библиотека. Он пожаловался, что для книг не хватает места. Я спросил, почему бы не разместить часть библиотеки в соседней комнате, в той, которую раньше занимала его жена. Иван Матвеевич сказал, что подумывает об этом и в ближайшие дни закажет стеллажи. На мой вопрос, куда он денет картины и мебель, ведь там ступить негде, профессор ответил, что уже нашел им место.

Очень любопытно!

– Продолжайте, – попросил я.

– Собственно, это все, – сказал Сергей Сергеевич. – Ни в живописи, ни в антикварной мебели я не разбираюсь, поэтому разговор на эту тему прекратился.

– Простите, а почему вы решили рассказать мне об этом? Вы что, считаете тот разговор важным? Объясните.

Черпаков не ответил, только нахохлился, как воробей на ветру, и уставился себе под ноги.

– Ну, хорошо, оставим, – сказал я. – Иван Матвеевич часто болеет?

– Часто.

– И всегда сердце?

– Лет шесть назад он перенес инфаркт.

– Скажите, Сергей Сергеевич, а у него есть враги?

– Не знаю, – помявшись, ответил Черпаков. – Не знаю…

Он заерзал в кресле, скосил на меня свои близорукие глаза.

– Теперь вы разрешите мне уйти?

– А если разрешу, вы уйдете?

Он промолчал.

– Вы ничего не хотите добавить к сказанному?

Он снова ничего не ответил, но и попытки уйти не предпринял. «Жаль, – подумал я. – Теперь придется вытягивать из него по слову».