Мама

Артюхова Нина Михайловна

Она все гладила и гладила темные волосы и короткий пушок на затылке, где они вытерлись. Костя заметил, что пальцы ее дрожат.

— Тебе холодно?

— Нет, просто руки холодные.

Он набросил ей на плечи теплый платок. Получилось вроде шалаша, где были она и Димка — и никого больше. А Костя — сторожем около шалаша.

— Посмотри, какие у него ресничищи длинные. В тебя! Симпатичный он у нас, правда, Светланка?

Это было как прием брома — разговор о Димкиной симпатичности. Костя иногда очень умело подбирал лекарства.

XVII

В

шалаше все спокойно. Если бы не бояться могущих прийти напастей и болезней, можно было бы сказать, что в шалаше — рай.

Но Димка такой тоненький и хрупкий, не бояться нельзя.

Хрупкий и нежный, как девочка, но не отстает от своих сверстников, толстоморденьких, толстоногих. Положенный на животик, отталкивается ручонкой и сам с лихим воплем переворачивается на спину. Радостно блестит черными глазенками, чувствует себя героем. Оптимистом был, оптимистом и остался.

А вот он уже стоит на четвереньках в широких полосатых штанишках-ползунках и даже немножко передвигается по кровати при помощи рук, ног и головы.

Сидит, обложенный подушками, гремит целлулоидным розовым попугаем… А вот и сам начал садиться. Отгрыз помпон на шапочке резинового головастого морячка; это значит — чешутся десны, два зуба уже есть.

Иногда Тоня и Саша Бобровы приносят своего сынишку в гости, и два малыша, посаженные на ковер, с любопытством разглядывают друг друга. Димка, живулька и непоседа (кроме того, дома и стены помогают!), не дичится нисколько, делает все авансы, бросает в гостя розовым попугаем, морячком с отгрызенной шишечкой на шляпе: на, мол, догрызай, мне не жалко! Натура у Димки широкая, щедрая, Димка протягивает гостю обсосанное печенье: угощайся!

Боря Бобров смотрит исподлобья светлыми, узкими серьезными глазами. По сравнению с Димкой он похож на борца-тяжеловеса (а Димка не больше чем борец в весе мухи). Характер у Бори мрачный и нелюдимый. Как ни старается расшевелить его вертлявый хозяин, расшевелить не удается. Все Димкины авансы обычно кончаются тем, что Боря вдруг подбирает губы, краснеет и начинает реветь не по комплекции тонким, пронзительным голосом.

Тоня сейчас же хватает его на руки.

— Дикий он у нас!

Когда гости уходят, родители единогласно решают, что этот мрачный ребенок и в подметки не годится их сыну.

— Да и вообще, Костя, — говорит Светлана, — ведь сколько я вижу ребят в сквере, в консультации, — ну вот скажи объективно: пускай худенький, пускай отстает в весе, но ведь Димка же самый симпатичный! Ну скажи!

И Костя подтверждает объективно, с полной готовностью, что другого такого милого парня, тем более девчонки, не существует, да и не может существовать на свете.

Иногда перед уходом, втискивая сынишку в синий, на вате, с застежкой-«молнией» стеганый конверт, родители Бори начинают упрекать друг друга.

— Дикарем воспитала, — говорит Саша.

Тоня сейчас же огрызается:

— Сам воспитывай! Много ты мне помогаешь воспитывать?

— Кутаешь ребенка, — говорит Саша, принимая на руки синий конверт.

— А тебе хочется, чтобы

ребенок воспаление легкого схватил?

— Закалять нужно, чтобы не простужался!

— А кто обещал по утрам гимнастику с ним делать?

— Да где же мне? Ведь служба, мне вставать в шесть часов!

— Ах, ты служишь, ты занят, это одна я бездельничаю!

Дверь за ними захлопывается. Но слышно, как они продолжают спорить, сходя с лестницы.

А трудоемкое это все-таки дело — сынишку воспитывать, если хочешь, чтобы все было по правилам.

Учебники, те, которые Алла подарила, на полке лежат. Бывает, даже книгу в руки взять некогда. Хорошо, если газету успеешь просмотреть, послушаешь радио.

Но все события большого мира кажутся уменьшенными и отодвинутыми, будто рассматриваешь их, перевернув бинокль узким концом вперед.

Даже если переворачивается бинокль и начинаешь видеть крупным планом то, что происходит в большом мире, видишь по-новому, с точки зрения матери, применительно к Димке.

Годовщина победы под Сталинградом. Сыночек, маленький мой, неужели еще когда-нибудь возможна такая война?

А кто-то уже подсчитал, во сколько раз турецкий солдат дешевле американского. И что при улучшении коэффициента полезного действия атомной бомбы убийство одного человека будет стоить в среднем лишь один доллар.

…Блестящая победа наших конькобежцев… Вот это веселая победа, без всяких тревожных мыслей!

Интересно, с какого возраста можно ребят учить на коньках кататься? Когда начинала сама?

И далеким кажется — и близким…

Отец почти каждое воскресенье; коньки под мышку, дочку за руку…

Как она говорила, та женщина: «Оглянуться не успеете — сын в школу пойдет, из школы — в институт…»

— Костя, кем Димка будет, когда вырастет? Как ты думаешь?

Они сидели за столом, ужинали. Димка еще не спал. Лежал в самой непринужденной позе: пальчик левой ноги во рту. Костя усмехнулся.

— Не знаю. Пока не задумывался над этим. Вот почему ты так рано себе выбрала профессию, я знаю. Из-за Ивана Ивановича, математика вашего. Ну, конечно, и мама твоя… Ты, должно быть, вот в таком еще возрасте, — он показал на Димку, — решила стать педагогом.

— Нет, Костя, сначала я хотела стать летчицей. А потом, когда мне уже было лет пять, мама взяла меня с собой в школу — после экзаменов, или в последний день занятий — не помню. Мама посадила меня в раздевалке и сказала: «Сиди здесь». Я сидела. Подошли две девочки, спросили: «Ты кто?» Говорю: «Светлана». — «Какая Светлана?» — «Соколова». — «А мама твоя кто?» — «Татьяна Дмитриевна». Они радостно так: «Девочки, девочки! Это дочка Татьяны Дмитриевны!» Кто-то спросил: «А почему ты на маму не похожа? Почему черненькая?» Я говорю: «Потому что я похожа на папу». Взяли меня за руки и повели по всем классам, по всем этажам. И сообщали всем: «Это дочка Татьяны Дмитриевны!» И я поняла, как здесь маму любят… Потом, конечно, менялись мои будущие специальности, но воспоминание об этом дне, пожалуй, было решающим.