Мама
Шрифт:
Судьи рассматривают бумаги.
Что ж, видимо, очень хорошая характеристика и, видимо, директор школы испытывает некоторую неловкость, когда ее читают.
Где-то в извилинах памяти вдруг всплывает что-то похожее.
Весенний солнечный день. Экзамены в школе. Директор — в дверях своего кабинета. Ирина Петровна, поймав его на ходу (звонок уже заливается, нужно в класс!), с неожиданной горячностью просит о чем-то… На лице у Евгения Федоровича такое же вот выражение неловкости и чуточку брезгливой жалости.
Убедила
Еще вспомнился залитый солнцем школьный двор и белозубый девятиклассник, кричавший: «Ригалете-то что! Ему всюду зеленая улица! За хвостик тетенькин держался!»
— Позовите свидетельницу Новикову-мать.
Что-то почти беззвучное пробежало по комнате. Будто вздох.
Ирина Петровна опять с родственным участием дотронулась до плеча своего соседа.
Кто она ему? Сестра?.. Да, есть какое-то сходство, пожалуй. И даже большое сходство — в линии лба, подбородка… Так, значит, Леониду именно она — тетенька?
Вошла Новикова-мать. В зале стало так тихо, будто совсем пустой зал. Войдя, она смотрела только на сына и, кажется, хотела броситься к нему. Стоявший рядом милиционер сделал предостерегающее движение. Тогда встал отец Леонида, твердо и бережно взял ее под локоть и показал, куда нужно идти.
По сравнению с мужем, бывшим мужем своим, она старая-старая.
У сына дрогнуло что-то в лице, он отвел глаза и больше уже не смотрел на мать.
Она даже плохо понимала, о чем ее спрашивают.
— Уверяю вас, это ошибка! Это какое-то ужасное недоразумение!
— Скажите, ваш сын был откровенен с вами?
— Ну конечно же! Я всегда знала, что волнует его, что тревожит!
— А… его друзья или его знакомые, они часто собирались у вас?
— Собирались иногда. Ведь молодежь, нельзя не повеселиться!
— Вы присутствовали на этих вечеринках?
— Нет, я обычно уходила ночевать к моей приятельнице. Ленечка говорил, что мне так спокойнее будет. Он был всегда таким хорошим сыном!
Губы Леонида скривились в усмешке — не то жалости, не то презрения.
— А вам никогда не приходило в голову спросить, откуда сын берет деньги, чтобы покупать дорогие вещи? И вино?
— Вино? Я им покупала иногда к Новому году бутылку легкого вина. И ведь сын работал… никогда не могу запомнить, как называется это учреждение. Торг… мет…
Шурыгин вдруг громко засмеялся. Строгий взгляд судьи:
— Шурыгин!
Он встал.
— Выйдите из зала!
Он вышел.
Если бы учительницей была — ох, как бы ее слушались ребята!
— Вы плохо знали вашего сына!
Безжалостными кажутся слова судьи… а как же еще говорить? Если бы врачом — она бы хорошим хирургом была.
В Англии судьи и теперь еще надевают мантии; кажется, даже парики.
Мантии
У него было лицо старого актера, горбоносое, с тяжелыми складками около рта.
Должно быть, адвокат все-таки при разборе таких серьезных дел необходим. Он знает все статьи закона. К тому же люди в большинстве своем говорить не умеют, тем более защищать себя.
Но если адвокат обращается к судьям, которые сидят без мантий, он должен говорить проще. Все эти жесты театральные, вся эта риторика…
— Граждане судьи! Как вам уже известно…
Да, им уже известно.
— Граждане судьи! Я не буду говорить о том…
И говорит, говорит именно о том…
Сидят три женщины за широким столом, слушают терпеливо и вежливо. И чувствуется, что каждая из них уже составила свое мнение и считает себя более беспристрастной, чем адвокат, поэтому ее не переубедишь.
Неловко даже как-то перед судьями за ненужные цветы адвокатского красноречия.
После речи адвоката объявили перерыв, до понедельника.
Когда спускались с лестницы, Костя спросил:
— Ты ведь не пойдешь в понедельник?
— Нет, не пойду.
Дом старый, лестница крутая, высокая, с каменными стертыми ступенями. Сколько человек должны были пройти вверх и вниз, вверх и вниз, чтобы оставить на камне такие глубокие впадины? И с какими мыслями они проходили?
В переулке стоит черный с красной полоской милицейский автомобиль. И несколько человек на тротуаре — ждут. Новикова там, еще кто-то…
Светлана потянула Константина за рукав:
— Пойдем, пойдем скорее!
Мимо прошел Толмачев, покосился на милицейскую машину, ускорил шаг. Весь он какой-то сутулый, будто ростом меньше стал. Оправдают, конечно, его. Жалкий мальчишка. Бывают люди, у которых собственного света нет — только отраженный. Вещи какие-то Новиков ему поручал продавать… Самому плохому его еще не научили. Жалко его, да? Новикова тоже готова была пожалеть! А что, если бы Новиков не один тогда пошел за Володей и Костей? Прихватил бы Толмачева или того страшного парня, ну, свидетеля, который говорил «бабы»? Или даже самого Жигана, дядю Васю?
— Светлана, да ты что?
Светлана вдруг заплакала, уткнувшись лицом Косте в плечо.
— Ничего, ничего, пойдем скорее домой! Пойдем, Костя!
…Дома ребята еще спали после обеда. Тихая комната. Две белые кроватки. Осеннее солнце косо заглядывает в окно. Проснулся Димок, сладко зевнул, сел на кроватке, тепленький, черноглазый… И Маринка зашевелилась, перевернулась на животик, голову подняла.
XXXI
Один ребенок — это очень много хлопот. Два ребенка — вдвое больше хлопот. Может быть, даже — хлопоты в квадрате?