Мама
Шрифт:
— Не вижу я, кто бродит под окном, — подхватила Жанна и продолжила:
Но звезды в небе ясно различаю.Я ночью бодр и засыпаю днем.Я по земле с опаскою ступаю,Не вехам, а туману доверяю.Глухой меня услышит и поймет.И для меня полыни горше мед.Но как понять, где правда, где причуда?И сколько истин? Потерял им счет.Я всеми принят, изгнан отовсюду.Не4
Стихи Франсуа Вийона.
— Эту французскую поэзию надо бы беспредельщику почитать, — усмехнулся горько Анри.
— Он не поймет, — отозвалась Жанна. — Он из тех, кто не понимает стихов, не понимает поэзии.
— А ты из тех, кто понимает?
— Не знаю, — прошептала Жанна совсем тихо. — Не знаю, кто тут вообще может говорить о поэтике и ее понимании.
15
— Зачем говорить о какой-то красивости? Зачем говорить о поэтике там, где ее нет и быть не может? — Хозяин сидел в кресле и содрогался под мохнатым шерстяным пледом. — Скажи мне, Мамед, как можно находить благородство там, где его нет и быть не может? Только наивные юноши и полные идиоты считают, что в политике могут быть честные люди, которые могут что-то изменить. Бред. Честных туда не пускают, их отстреливают по дороге, чтобы не мучались. А если кто и пробирается наверх, так по дороге забывает и про честь, и про совесть. И руки, такие чистые руки честного человека, пачкает и даже не моет уже. Некогда мыть, наверх лезть надо.
Мамед слушал молча, лишь иногда кивал, или мрачнел, или усмехался. А хозяин распалялся все больше:
— Был у меня в юности один товарищ. Он кричал, что можно пролезть наверх и не запачкаться. Он орал о своей честности. Он слюной брызгал, пытаясь доказать что-то. И боролся с негодяями, боролся изо всех сил. Но как! Знаешь, дорогой мой, если для того, чтобы объяснить скандальной журналистке, что она не права, когда поливает грязью очередную жертву, ее саму тыкают носом в грязь, то это…
— Что значит «носом в грязь»? — перебил араб.
Последнее время он все больше позволял себе вольности, но хозяин терпел это, благо сам подпустил к себе Мамеда на опасно близкую дистанцию.
— А была история, — отмахнулся хозяин. — Подкараулил этот товарищ журналисточку возле Останкино, там телевидение тогда находилось, и закидал тухлыми помидорами. Скажи, ты — восточный человек, разве может мужчина говорить о чести, если поднял руку на женщину?
— В вашей стране может, — пожал плечами араб. — Только не пойму, к чему эти истории.
— К ответу на твой вопрос. Я бесчестный человек, Мамед. Будешь спорить?
— Спорить не буду, но не соглашусь.
— Говори, — потребовал хозяин.
— Правду, которая есть? Или правду, которая угодна?
— Говори уже как есть.
— Ты не бесчестный человек, хозяин. Ты мягкотелый человечишка. Не сердись, я это говорю не для обид. Просто хочу, чтобы ты понял свою тряпичность. Ты тряпка, тобой вертят. Но тебе удобно, чтобы
Хозяин застыл в кресле. Плед медленно подтянулся на самый нос, закрыв пол-лица.
— Почему ты рядом, Мамед? — спросил он глухо из-под пледа. — Почему ты рядом, если не уважаешь меня?
— Я не уважаю твою мягкотелость, но не тебя, хозяин. Подумай, как я могу не уважать человека, который спас мою мать? Благодаря тебе она живет до сих пор, так как я могу не уважать тебя?
— И только поэтому? А если бы я не сумел ее спасти.
— Ты сумел, хозяин. У тебя на это достаточно власти. Нужно было лишь желание. А вот если бы ты не захотел, тогда…
Араб замолчал и задумался надолго. Теперь терпеливо ждал хозяин. Наконец Мамед разлепил губы и сказал с не терпящей опровержения серьезностью:
— Если бы ты не захотел и моя мать погибла, думаю, мне бы хватило сил убить тебя.
16
По земле потянулся туман. Теряющиеся в нем корнями деревья, казалось, плыли в такт шагам. И замирали, когда они останавливались. Жанна чувствовала, что француз хочет что-то сказать, но не решается. Чувствовала, понимала и при этом тоже молчала. Начинать разговор первой не хотелось. Равно как и демонстрировать свою силу. Да и какая сила? Легко быть сильной, когда говорить трудно другому. А если бы говорить было трудно ей самой?
Анри остановился, обернулся резко. На лице сутенера была теперь отчаянная решимость.
— Уходи отсюда, — выпалил он, но не резко, а как-то просительно, что ли.
— Куда? И зачем? — Жанна подивилась собственному спокойствию.
На удивление не было в ней сейчас желания загонять дерзость в глотку наглому мужику. Даже наоборот, возникла мысль, а вдруг он совсем не то хотел сказать? И следом, вместо привычной категоричности, пришло желание разобраться в причинах.
— Не важно, — француз говорил совсем тихо. — Просто уходи, и все. Нас теперь не оставят в покое. Эти американцы… они ведь не случайны. Про нас рано или поздно узнают, а дальше останется только поймать и перестрелять всех до единого. Мы обречены.
— Боишься? — Жанна не нападала, не подкалывала, просто спрашивала. — Паникер? Так беги один. Или тоже страшно?
— Нет, не страшно. И потому я не побегу, я пойду с ним до последнего.
Француз опустился на землю и отложил в сторону автомат. Трава была мокрой от росы и тумана. Анри лег, растянулся во весь рост и принялся смотреть на звезды. Над ним нависло лицо автоматчицы.
— Не поняла.
— Что непонятного?
— Если ты сам не бежишь, зачем мне предлагаешь?
— Потому что я не хочу, чтобы тебя убили. Потому, что ты мне нравишься. Потому что я люблю тебя, дура-баба.
Анри смотрел ей в глаза, а показалось, будто заглянул в самую душу. И Жанна поняла, что он не врет. И от этого понимания стало вдруг до жути больно. Автоматчица дернулась, как от удара. Лицо ее пропало из поля зрения сутенера.
Зашуршала примятая трава. «Не иначе села рядом», — подумалось отстраненно.
— Ты, поди, всем так говоришь, — задала банальный даже для шестнадцатилетней девочки, и уж тем более для женщины с богатым опытом, вопрос Жанна.
— Нет. Обычно я беру то, что мне хочется. А ты первая женщина, которой сказал…