Мама

Гравицкий Алексей Андреевич

Нет, это определенно новая гражданская война. Хотя почему новая? Может быть, это все та первая, которая началась когда-то в незапамятные времена и все продолжается. Закон джунглей — каждый сам за себя. И не важно собираются ли эти каждые в кучу или идут сами по себе. Не важно, стреляют ли они в соседа или мирно ему улыбаются. Важно, что при всем при том каждый за себя. И никто за другого. НИКТО! Даже если кучу собрать под флагом какой-то идеи, все равно каждый из кучи будет эту идею по-своему видеть. Почему же так? Почему?!!

Француз

смотрел слегка ошалело. Слава только теперь понял, что давно уже говорит вслух, а последние фразы так просто выкрикнул. Насколько же близко он принимает этих людей, что настолько потерял над собой контроль?

— Расслабься, дядька, — посоветовал Анри. — Сам сказал, можно жить и на помойке. Вот и живи. И радуйся жизни. И радуйся тому, что есть такое тихое туманное утро. Завтра оно может быть другим.

— Завтра его может и не быть, — зло заметил Слава.

— Тем более стоит радоваться. Лови момент. Вся жизнь — моменты. Лови момент и люби жизнь, а иначе лучше сразу пойти и застрелиться.

Жанна присела рядом со спящей Эл. Та по-детски съежилась, поджала ноги и тихо посапывала. Вот он, ребенок. Хоть и повзрослела рано, и ноги раздвинула шире плеч, чтобы прокормиться, выжить. А все равно осталась ребенком. Страна парадоксов. Рано повзрослевшие дети, оставшиеся детьми взрослые. Господи, когда же это кончится?

19

Лес. Лес стоит стеной, потом редеет, расступается, раскидывается полем. А через поле бежит грязная, чавкающая неопрятной жижей колея. И смотреться живописно эта грязюка может только на картине Шишкина. Там еще, правда, любимые художником сосны торчали. А здесь одно только поле. И то не засеянное, травы по плечо.

«Шишкин, рожь, — попробовал мысленно на вкус Анри. — Шишкин, рожь. Рожкин, шиш. Вот-вот, шиш тут чего живописного найдешь.» Утреннее романтичное настроение пропало. После восьми часов топанья пехом у кого хошь жизнелюбие пропадет. Хотя колея наверное и впрямь живописна, если на нее со стороны смотреть. Вот когда она под ногами хлюпает, тут уж не до высокого искусства. Впрочем, ворчал француз тоже про себя. Бурчать вслух не хотелось.

Шли молча. Лес, поле, перелесок, поле, лес. Лес, лес, лес. Болото. И снова лес. Хоть анархия, хоть коммунизм, а российская действительность от этого не изменится. Никогда.

Женщины, хоть им досталось тащить только собственное оружие, плелись из последних сил, но тоже молчали. Только беспредельщик, сукин кот, топал, как ни в чем не бывало. На все-то ему начхать, кроме собственной идеи. Эгоцентрист.

Когда Анри готов был уже кинуть вещи и оружие на землю, послать Славика по адресу, созвучному с не самым пристойным наименованием детородного органа, беспредельщик замер.

— Пришли? — тихохонько прошелестела Эл.

— Погоди, — Слава повернулся к Анри. — Погляди-ка.

Сутенер «поглядел-ка» в указанном направлении. Ничего странного

там не увидел.

— Ну, деревня. И что? Подойдем ближе, постучимся в какую дверь, может, пустят на ночь.

Слава кивнул и потопал дальше. Когда ж у этого гада батарейки сядут? Или он на аккумуляторе? Француз зло сплюнул, подобрал вещи и поплелся следом.

— Подозрительно что-то, — не оборачиваясь пробормотал Вячеслав. — Тихо, в поле никакая скотина не пасется, и дыма нет.

— Какого дыма? — встряла Жанна.

— Печного. Дома есть, трубы на крышах торчат, а дыма нет.

20

Дыма и не могло быть. Деревня была мертвой. Дома сохранились только по одному краю деревушки. И те стояли скособоченные, пустые, словно их покинули даже домовые, тараканы и мыши. Все остальные дома, сараи, заборы и что там еще когда-то было построено торчали к небу обугленными головешками.

Поскрипывала свесившаяся наискось на ржавых петлях, посеревшая дверь, да посвистывал и подвывал гуляющий по пожарищу ветерок.

Анри снова бросил вещи и опустился на землю. Усталость брала свое. Женщины побросали автоматы, но присаживаться не торопились. С опаской оглядывались по сторонам.

Слава зашел в ближайшую сохранившуюся дверь. Из черного провала послышался скрип половых досок. Эл поежилась, покосилась на Анри. Спросила тихо, на грани слуха:

— Ты все еще хочешь здесь заночевать?

— Почему нет? — пожал плечами француз.

— Мертвое место.

— Подумаешь! Мне как-то пришлось на кладбище ночевать — вот уж место мертвее некуда. И ничего, как видишь, не умер и даже не поседел.

Скрипнуло совсем уж непозволительно громко. Вячеслав вывалился из черноты мертвого дома на свежий, слегка пахнущий застарелой гарью, воздух. Подошел ближе и протянул французу раскрытую ладонь.

Анри пригляделся. На ладони беспредельщика лежало несколько автоматных гильз. Все веселатее и веселатее.

— Это что? — тупо спросил француз.

— Совсем дурак, или сам догадаешься?

Слава был хмур и молчалив.

— Пошли отсюда, привал через полчасика устроим. В лесу. Подальше от этого места.

Вышли из мертвой деревни все вместе, потом каким-то странным образом женщины оказались впереди. Шедший след в след за Анри дернулся было их догнать, но Слава остановил француза.

— Знаешь, что там в сарае?

— Что?

Он огляделся по сторонам, будто проверял, что его никто не слышит. Потом тихо и быстро зашептал французу в самое ухо:

— Там трупы полусгнившие. Здоровая такая куча. Знаешь, их, наверное, всех загнали в этот сарай, всю деревню, и постреляли.

Француз изменился в лице, но слушать продолжал внимательно, молча.

— Гильз там отстреленных — как будто мешок высыпали, — продолжал Слава. — Мясорубка. Понимаешь?

— Пока не очень, — честно признался француз.

— Бери баб, и мотайте назад, пока не поздно.