Манарага
Шрифт:
– В семье не без урода… – вздыхает Алвизо.
Парни из службы безопасности приносят бочку, вкатывают тачку, полную бетона. Тем временем в руках у блондина появляется хирургический пистолет для изъятия блохи из варолиева моста. Им же ее и имплантируют. Обычно эта операция делается под общим наркозом, но мертвому он уже не требуется. Пистолет вставлен в рот убитому, пара минут, щелчок – и окровавленная блоха с прощальным писком исчезает в пластиковой капсуле. Блондин передает капсулу Джону, тот убирает ее в карман. Труп засовывают в бочку, мелькают лопаты, и – бочка
– Как застынет – бросьте в озеро, – распоряжается Киприанос.
Бочку увозят.
И нет больше балагура Антонио.
Такое бывало на Кухне, но показательно – впервые. Это впечатляет. Мы молчим.
– Кухню не обманешь, – громко произносит Владимир и выкрикивает: – Кухня сильна!
– Кухня сильна! – подхватываем мы.
Это сразу снимает напряжение. Все обступают стол, берут злополучные книги, листают. С задней обложки каждой внимательно смотрит Набоков. Мда, Владимир Владимирович, вырастили вы в чистеньком Монтрё яблоко раздора. И свалилось оно на нашу голову…
– Нужно уничтожить машину и тираж как можно скорее, – произносит Киприанос. – Этим займется служба безопасности.
– Но кто-то из читавших на “Аде” должен проконтролировать.
– Обязательно!
– Господа, прошу бросить жребий.
В руках у массивного Анри возникает черная коробка с дырою. Ящичек Пандоры. Одиннадцать, включая меня, тянут жребий. Выстраиваемся в очередь. Старомодно, на спичках.
И voil`a… я вытягиваю горелую.
Fuck!
Козел на широченной руке Анри скалит мне зубы. Мда. Хороший денек сегодня.
Все взоры – на меня.
Абрам подходит ко мне:
– Геза, тебе придется исполнить это важное дело. Кухня доверяет тебе.
Пожимаю его теплую и спокойную руку:
– Я готов.
– Все будет хорошо, – устало улыбается он.
– С тобой свяжутся наши из СБ, когда операция сложится, – говорит Киприанос.
– Ясно.
– Господа, съезд завершен! – громко объявляет Макс.
Все направляются к выходу. Вопрос об использовании тиража в целях Кухни отпал сам собой. Бочка помогла…
Со мной рядом оказываются Женя и Майкл. Они друзья.
– Самое неприятное, если эта чума успеет просочиться в библиотеки и музеи. А туда потом полезут взломщики, – говорит Женя.
– И будут впаривать “Аду” букинистам, те – нам, и этому не будет конца, – качает головой Майкл. – Черт возьми! Геза, Женя, в каком мире мы живем?!
Да. Это опасно. Паленая “Ада” способна заразить все. Уничтожить тираж и машину крайне важно. Женя легко хлопает меня по левому плечу:
– Чтобы у тебя все получилось.
Майкл – сильно, по правому:
– Раздави гадину, Геза!
– Постараюсь, коллеги.
Хорошие парни. Женя работает исключительно с австрийской аристократией. О его венских шницелях на Шницлере знают все. Майкл читает испанцев.
В прихожей мы ловим своих блошек. И покидаем замок.
На пристани стало еще прохладней. Нас начинают последовательно и быстро переправлять на катерах. Прощаемся. Все сочувствуют мне.
На автостоянке ко мне подходит Борис, почитывающий на советской литературе. Он часто мне предлагает что-нибудь не очень съедобное. Но я не в обиде. Тем более – сейчас. Надо как-то прийти в себя, обрести внутреннее равновесие, войти в привычный ритм жизни…
В руках у густо усатого Бориса сумка с книгами.
– Глянь, Геза. Это постсоветская литература. Отдаю всю вязанку — за пару штук. Здесь пять авторов.
Беру наугад неувесистое поленце: “Я пришел с Родины”. На обложке – бритоголовый автор с проспиртованным взглядом. Листаю. В начале:
Ванькя пронесся по зассанной лестнице, пнул дверь подъезда, словно дырявый бронежилет укропа, попердывающей самоходкой вырвался в родной двор. Мокрым галчонком весна влетела ему в рот, в носу защипало, как от стакана доброй советской газировки. Двор был давно распахнут для весны. Ждала земля, ждали и ребята. Вдруг в арке подворотни, в перекрестье солнечных лучей возникла Таня – короткая юбка, эскимо в тонкой руке, рожь волос. Таня вся сочилась светом. Казалось, она разлетится сейчас сотнями, тысячами первых весенних бабочек-лимонниц! Нужен был сачок из нежных и сильных слов, чтобы сразу, одним махом огрести этих бабочек света. Ванькя яростно, до мути глазной всосал в себя весенний воздух и проорал:
– Я убью тебя, сука!!
В середине:
“За Русский мир на смертный бой летит стальная эска-а-дрилья!!” – со всей мочи пропел бухой Устин и вдруг всхлипнул так, что все пацаны смертельно затосковали, словно оказались на похоронах старого школьного друга.
В конце:
Толян брел наугад по осеннему лесу. Обсосанные хмарью деревья толпились, словно скелеты великанов. Небо набухало. Вдруг нога подфутболила что-то живое в пожухлой траве: еж! Толян присел на корточки, взял в руки колючий клубок. И сразу печаль упала на него с серого неба. “Я тоже еж, – подумал он. – Только иглы свои порастерял. А новые ни хера не отрастают”.
Он бережно опустил ежа в траву, встал. И вдруг как-то сразу, обвалисто и внезапно, ему захотелось до боли, до изжоги, до стона нутряного и до слез просраться в этом лесу и подтереться опавшими листьями.
– Как во сне, бля… – прошептал он и рывком расстегнул свой старый дембельский ремень.
Возвращаю:
– Нет, на таком не жарю. Ты же знаешь, наш век – не мое чтение. Предложи македонцам. У них в горах есть клиентура на постсоветский валежник.
Прощаемся.
Уф! Сажусь за руль. Что ж, после сегодняшнего дня мой путь становится извилистей. Весьма! Года четыре назад я бы сказал: тем интересней. Но сейчас я промолчу.
Под возбужденный писк соскучившихся блошек выезжаю один я на дорогу. И блоха с блохою говорит.