Мандарины
Шрифт:
— Тебе так нужен этот обед? — спросил он.
— Ты не понимаешь! Это необходимо для моей карьеры. Если хочешь добиться успеха, надо бывать на людях и заставлять говорить о себе.
— Главное, надо хорошо делать то, что делаешь; играй хорошо, и о тебе будут говорить.
— Я хочу, чтобы все шансы были на моей стороне, — сказала Жозетта. Выражение ее лица стало суровым: — Ты думаешь, это весело, просить у мамы милостыню? И чтобы, когда я прихожу в ее салоны, она мне при всех выговаривала: «Почему ты носишь сабо?» Думаешь, это весело?
— А что такое с твоими туфлями? Они очень
— Они хороши для завтрака на природе, но для города чересчур спортивны.
— Ты всегда казалась мне такой элегантной...
— Потому что ты ничего в этом не понимаешь, дорогой, — с грустью сказала она. И пожала плечами. — Ты не знаешь, что такое жизнь женщины, которая не добилась успеха.
Он положил ладонь на ее нежную руку со словами:
— Ты добьешься успеха. Поехали фотографироваться в «Иль Борроме». Когда они спустились с лестницы, она спросила:
— У тебя есть машина?
— Нет. Мы возьмем такси.
— А почему у тебя нет своей машины?
— Ты еще не заметила, что у меня нет денег? Думаешь, у тебя не было бы самых красивых в Париже туфель?
— Но почему у тебя нет денег? — спросила она, когда они сели в такси. — Ты еще умнее, чем мама и Дюдюль. Ты не любишь деньги?
— Деньги все любят; но, чтобы их действительно иметь, нужно любить их больше всего на свете.
Жозетта задумалась.
— Я не люблю деньги больше всего на свете, но люблю вещи, которые на них покупают.
Он обнял ее за плечи.
— Возможно, моя пьеса сделает нас богатыми, тогда мы купим тебе вещи, которые ты любишь.
— И ты будешь водить меня в красивые рестораны?
— Иногда, — весело отвечал Анри.
Однако он чувствовал себя неуютно, когда шел по цветущему саду под взглядами шикарно разодетых женщин и мужчин с холеными лицами. Кусты роз, старая липа, радужная веселость залитой солнцем воды — вся эта продажная красота оставляла его равнодушным, и он спрашивал себя: «Какого черта я здесь делаю?»
— Красиво, правда? — с жаром спросила Жозетта. — Обожаю природу, — добавила она. Радостная улыбка преобразила ее приученное к смирению лицо, Анри тоже улыбнулся:
— Очень красиво. Что ты будешь есть?
— Думаю, грейпфрут и жареное мясо, — с сожалением сказала Жозетта. — Из-за фигуры.
В зеленом полотняном платье, открывавшем ее бархатистые, упругие руки, она выглядела очень юной, и если отбросить личину утонченной женщины, как, по сути, она была естественна! Вполне нормально, что ей хотелось преуспеть, показать себя, красиво одеваться и развлекаться; у нее было то огромное преимущество, что она со всей искренностью признавалась в своих желаниях, не заботясь о том, какие они: благородные или гнусные. Даже если ей случалось лгать, она была более правдивой, чем Поль, которая никогда не лгала; было много лицемерия в возвышенных правилах, которые придумала себе Поль; Анри представил себе тот надменный вид, с каким она взглянула бы на эту мишурную роскошь, и удивленную улыбку Дюбрея, испуганный взгляд Анны. Они все с удрученным видом покачают головой, когда появятся эти фотографии и это интервью.
«Что и говорить, мы все немного пуритане, — подумал он. — В том числе и я. А все потому, что терпеть
— Ты довольна?
— О! Какой ты милый! Ты один такой.
Надо быть дураком, чтобы ради нелепых запретов пожертвовать ее улыбкой. Бедная Жозетта! Ей нечасто случалось улыбаться. «Женщины невеселы», — подумал, глядя на нее, Анри. Его история с Поль кончилась плачевно; Надин он ничего не сумел дать. Жозетта... На сей раз все будет по-другому. Она хочет добиться успеха: он ей поможет. Анри любезно улыбнулся двум приближавшимся журналистам.
Когда двумя часами позже он вылез из такси у дома Ламбера, из ворот выходила Надин. Она приветливо улыбнулась ему; Надин полагала, что в их истории она с честью вышла из игры, и всегда бывала с ним очень любезна.
— А-а! Ты тоже здесь! С ума сойти — какой заботой окружен бедный сиротинушка!
Анри взглянул на нее с некоторой долей возмущения:
— Ничего смешного в том, что случилось, нет.
— Какое ему дело до того, что этот старый подлец умер? — возразила Надин, пожав плечами. — Я прекрасно знаю, что мне следовало бы изображать сестру милосердия, утешительницу и все такое, но я не могу. Сегодня меня одолели благие намерения, и вот нате вам: явился Воланж.
— Воланж наверху?
— Ну да. Ламбер часто с ним видится, — сказала она, и Анри не смог разобрать, крылось ли в ее небрежном тоне вероломство.
— Я все-таки поднимусь, — сказал он.
— Желаю приятно провести время.
Анри медленно поднялся по лестнице. Ламбер часто встречался с Воланжем: почему он не сказал ему об этом? «Боялся, что я рассержусь», — подумал Анри. Его и вправду это сердило. Он позвонил. Ламбер вяло улыбнулся ему:
— А, это ты? Очень мило...
— Какой счастливый случай, — сказал Луи. — Мы так давно не виделись!
— Давно! — Анри повернулся к Ламберу; в своем фланелевом костюме с черным крепом на лацкане тот выглядел весьма сиротливо: месье Ламбер, должно быть, одобрил бы строгую элегантность его костюма. — У тебя, верно, нет сейчас большого желания двигаться, — сказал Анри, — но на сегодня у Дюбрея назначено важное собрание. «Эспуар» предстоит принять серьезные решения. Мне очень хотелось бы, чтобы ты поехал со мной.
По правде говоря, Ламбер ему был не нужен, но он хотел оторвать его от печальных раздумий.
— Мысли у меня совсем о другом, — сказал Ламбер и, опустившись в кресло, мрачно добавил: — Воланж уверен, что мой отец умер не от несчастного случая, его убили.
Анри вздрогнул:
— Убили?
— Дверцы сами собой не открываются, — сказал Ламбер, — и он не убивал себя, ведь его только что оправдали.
— Ты не помнишь историю с Молинари между Лионом и Балансом? — спросил Луи. — А с Пералем? Они тоже упали с поезда вскоре после оправдательного приговора.
— Твой отец был немолод, измучен, — сказал Анри, — волнения судебного процесса могли помутить его разум.