Мандарины
Шрифт:
Он с мучительным беспокойством искал взгляда Поль, пытаясь улыбнуться ей; она не плакала, но, казалось, была парализована ужасом.
— Ты не будешь больше спать здесь? — с усилием прошептала она. — Ты это хочешь мне сказать?
— Да, но разницы большой не будет...
Поль жестом остановила его; она верила только в обман, который придумывала для себя; смягчить для нее правду было столь же трудно, как и заставить согласиться с ней.
— Уходи, — без гнева сказала она. — Уходи, — повторила она, — мне надо побыть одной.
— Позволь мне объяснить тебе...
— Прошу тебя! — сказала она. — Уходи. Он
— Как хочешь; но завтра я вернусь, и мы поговорим, — сказал он.
Она не ответила; он закрыл за собой дверь и постоял какое-то время на лестничной площадке, пытаясь уловить звук рыдания, падения, какого-то движения, но было тихо. Спускаясь по лестнице, Анри думал о тех собаках, которым перерезают голосовые связки, прежде чем подвергнуть мукам вивисекции: ни единого признака их страдания в мире; было бы не так нестерпимо слышать их вой!
Они не поговорили ни завтра, ни в последующие дни; Поль делала вид, будто забыла об их разговоре, а Анри не стремился возвращаться к нему. «Придется в конце концов рассказать ей о Жозетте, но не сразу», — убеждал он себя. Все ночи он проводил в бледно-зеленой спальне, то были страстные ночи, но, когда он вставал по утрам, Жозетта ни разу не пыталась удержать его. В день подписания контракта они условились подольше оставаться вместе после полудня: это она покинула его в два часа, отправившись к своему парикмахеру. Была ли тому причиной деликатность? Или безразличие? Не так-то просто определить чувства женщины, щедро дарующей свое тело и не имеющей ничего другого. «А я? Стану ли я по-настоящему дорожить ею?» — спрашивал он себя, рассеянно разглядывая витрины на Фобур-Сент-Оноре. Анри чувствовал себя немного растерянным. Было слишком рано, чтобы отправиться в редакцию, и он решил пойти в Красный бар. Раньше, когда выдавалась свободная минута, он шел именно туда, но теперь уже несколько месяцев не заглядывал. Однако ничего не изменилось. Венсан, Лашом, Сезенак сидели за своим обычным столиком. Сезенак все с тем же сонным видом.
— Рад тебя видеть! — широко улыбаясь, сказал Лашом. — Ты изменил кварталу?
— Более или менее. — Анри сел и заказал кофе. — Мне тоже хотелось тебя повидать, но не только ради удовольствия, — заметил он с едва уловимой улыбкой. — Скорее для того, чтобы высказать тебе свое мнение: гнусно было печатать месяц назад ту статью о Дюбрее.
Лицо Лашома помрачнело.
— Да, Венсан говорил мне, что ты против. А в чем дело? Многие вещи, сказанные Фико, верны, разве не так?
— Нет! Портрет в целом настолько лжив, что ни одна деталь не верна. Дюбрей — враг рабочего класса! Да будет вам! Ты забыл? Год назад за этим самым столом ты объяснял мне, что мы должны работать бок о бок, ты, твои друзья, Дюбрей и я. А сам публикуешь такую мерзость!
Лашом взглянул на него с упреком:
— Против тебя «Анклюм» никогда ничего не печатала.
— Придет и мой черед! — сказал Анри.
— Ты прекрасно знаешь, что нет.
— Зачем нападать на Дюбрея таким образом да еще в такой момент? — спросил Анри. — Другие ваши газеты более или менее соблюдали вежливость по отношению к нему. И вдруг, без всякой причины, из-за статей, даже не политических, вы начинаете грубо оскорблять его!
Лашом заколебался.
— Согласен, — сказал он, — момент был неподходящий, и Фико немного перестарался. Но надо понять! Он надоел нам, этот
— Дюбрей защищает не буржуазные ценности, а совсем иное, — возразил Анри.
— Так он утверждает; но это и есть обман. Анри пожал плечами:
— Я не согласен. Но в любом случае, почему не сказать то, что говоришь мне сейчас ты, вместо того чтобы изображать Дюбрея сторожевым псом буржуазии?
— Приходится упрощать, если хочешь быть понятым, — ответил Лашом.
— Да будет тебе! «Анклюм» обращается к интеллектуалам: они прекрасно бы поняли, — с раздражением сказал Анри.
— Ах! Не я же написал эту статью, — возразил Лашом.
— Но ты ее принял. Тон Лашома изменился:
— Думаешь, я делаю все, что хочу? Я ведь сказал тебе, что считал момент неподходящим и, на мой взгляд, Фико перестарался. Мне кажется, следует спорить с таким человеком, как Дюбрей, а не оскорблять его. Мы так и поступили бы, если бы у меня и моих друзей был собственный журнал.
— Журнал, где бы ты мог выражать свое мнение совершенно свободно, — с улыбкой сказал Анри. — Речь об этом больше не идет?
— Нет.
Наступило молчание; Анри взглянул на Лашома:
— Я знаю, что такое дисциплина. И все-таки тебя не смущает, что ты остаешься в «Анклюм», хотя не согласен с его линией?
— Думаю, уж лучше пускай там буду я, чем кто-нибудь другой, — ответил Лашом. — Я останусь до тех пор, пока меня будут держать.
— Думаешь, тебя там не оставят?
— Видишь ли, компартия — это не СРЛ, — сказал Лашом. — Когда сталкиваются два направления, проигравшие легко попадают в разряд подозрительных.
В его голосе было столько горечи, что Анри спросил:
— Послушай, ты так призывал меня вступить в компартию, а теперь сам, возможно, выйдешь из нее.
— Я знаю таких, кто только этого и дожидается! Партийные интеллектуалы — да это самое настоящее осиное гнездо! — Лашом тряхнул головой: — Ну и ладно, я все равно не уйду. Бывают моменты, когда очень хочется так поступить, — добавил он. — Мы не святые. Но учимся терпеть.
— У меня ощущение, что я никогда не научусь, — сказал Анри.
— Ты только так говоришь, — возразил Лашом. — Но если бы был убежден, что в целом именно партия на верном пути, то решил бы, что твои мелкие личные истории немногого стоят по сравнению с тем, что поставлено на карту. Понимаешь, — с воодушевлением продолжал он, — есть одна вещь, в которой я уверен: только коммунисты занимаются полезной работой. Так что презирай меня, если хочешь, но я готов стерпеть что угодно, лишь бы не уходить оттуда.
— О! Я тебя понимаю! — сказал Анри. А сам подумал: «Кто же по-настоящему честен? Я примыкаю к СРЛ, потому что одобряю его линию, но пренебрегаю тем обстоятельством, что, весьма вероятно, движение потерпит неудачу. Лашом нацелен на продуктивность и соглашается с методами, которых не одобряет. Никто не вкладывает себя целиком в каждое из своих деяний, само дело препятствует этому».
Он встал:
— Пойду в редакцию.
— Я тоже, — сказал Венсан. Сезенак приподнялся на стуле:
— Я провожу вас.