Мандарины
Шрифт:
— Значит, до понедельника, — сказала она сдавленным голосом.
— Вы больше не боитесь? — спросил он. — Будете спать спокойно?
— Нет, — ответила она, — мне страшно. Он улыбнулся.
— Вы не предложите мне последний стакан виски? Она со счастливым видом посмотрела на него:
— Я не осмеливалась!
Жозетта живо поднялась по лестнице, сбросила меховую накидку, открыв свою затянутую в черный шелк грудь; она протянула Анри большой стакан, в котором весело позвякивал лед.
— За ваш успех! — сказал он.
Она торопливо коснулась дерева стола:
— Не
— Вы сыграете хорошо! — повторил он. Она пожала плечами:
— Мне ничего не удается! Он улыбнулся:
— Так уж и ничего.
— Да, именно так. — Она заколебалась. — Мне не следовало говорить вам этого: теперь и вы перестанете верить. Сегодня я была у гадалки, она сказала, что меня ждет серьезное разочарование.
— Гадалки всегда преувеличивают, — твердо заявил Анри. — Вы случаем не заказывали себе нового платья?
— Да, на понедельник.
— Так вот, оно окажется неудачным; это и есть ваше разочарование.
— О! Какая неприятность! — вздохнула Жозетта. — Что я тогда надену на ужин?
— Разочарование всегда неприятно, — со смехом сказал Анри. — Успокойтесь, вы все равно будете самой красивой, — добавил он, — и в понедельник, как всегда; к тому же это менее важно, чем плохо сыграть, разве нет?
— Вы так мило умеете все преподнести! — сказала Жозетта. — Жаль, что вы не можете похитить место у Господа Бога.
Она находилась так близко от него; только ли признательность заставляла дрожать ее губы и туманила взгляд?
— Но я не уступил бы ему своего! — молвил он, заключая ее в объятия. Открыв глаза, Анри увидел в полумраке обитую бледно-зеленым стену, и
радость наступившего завтра пронзила ему сердце; она требовала ярких и терпких удовольствий: холодного душа, жесткой перчатки для растирания; он соскользнул с кровати, не разбудив Жозетту, и, когда вышел из ванной комнаты, умытый, одетый и голодный, она еще спала; Анри на цыпочках пересек комнату и склонился над ней; она лежала в окружении своего аромата, влажной испарины, с сияющими волосами, ниспадавшими ей на глаза, и он почувствовал себя удивительно счастливым оттого, что у него такая женщина и что он — мужчина; она приоткрыла один глаз, один-единственный, словно в другом пыталась удержать сон.
— Ты уже встал?
— Да. Пойду выпью кофе в бистро на углу и вернусь.
— Нет! — сказала она. — Нет! Я приготовлю тебе чай.
Она терла заспанные глаза, вылезая из простынь, такая теплая в своей пушистой сорочке. Он обнял ее:
— Ты похожа на маленького фавна.
— На фавниху.
— На маленького фавна.
Жозетта с пленительным видом протянула ему губы. Персидская принцесса, маленькая индианка, лисичка, вьюнок, прекрасная кисть глицинии — им всегда доставляло удовольствие, когда им говорили, что они на что-то похожи: на что-то другое. «Мой маленький фавн», — повторял он, нежно целуя ее. Она надела пеньюар, домашние туфли, и он последовал за ней на кухню; небо сияло, белый кафель сверкал, Жозетта неуверенно хлопотала.
— Молоко или лимон?
— Немного молока.
Она поставила чайный поднос в будуаре телесного цвета, и он с любопытством
— Это ты обустраивала квартиру?
— Мы с мамой.
Она с беспокойством взглянула на него, и он торопливо сказал:
— Здесь очень красиво.
Когда она перестала жить у матери? Почему? Ради кого? Ему вдруг захотелось задать ей множество вопросов. У нее за спиной было целое существование, каждый день, каждый час которого прожит один за другим, и каждая ночь тоже; а он ничего не знал. Сейчас не время было устраивать ей допрос, но ему было не по себе среди всех этих безвкусных безделушек, среди невидимых воспоминаний.
— Знаешь, что мы должны сделать? Пойти вдвоем прогуляться: утро такое чудесное.
— Прогуляться? Где?
— По улицам.
— Ты хочешь сказать пешком?
— Да; пройтись пешком по улицам. Она выглядела смущенной.
— Тогда мне надо одеться? Он засмеялся:
— Это было бы желательно; но тебе нет нужды наряжаться дамой.
— А что я надену?
Как одеваются, чтобы пройтись пешком по улицам в девять часов утра? Она открывала шкафы, ящики, щупала шарфы и блузки. Потом натянула длинный шелковистый чулок, и в ладонях Анри проснулась память о том натянутом шелке плоти, который обжигал.
— Так подойдет?
— Ты очаровательна.
На ней был темный костюм, зеленый шарф, она подняла волосы, словом, выглядела очаровательно.
— Ты не находишь, что этот костюм меня полнит?
— Нет.
Жозетта с озабоченным видом смотрела на себя в зеркало: что она видела? Быть женщиной, быть красивой, как это ощущается изнутри? Как ощущается шелковистая ласка вдоль бедер и у теплого живота, ласка блестящего атласа? И он задался вопросом: «Какой вспоминается ей наша ночь? Называла ли она другие имена таким же вот ночным голосом и какие? Пьер, Виктор, Жак? И что значит для нее имя Анри?» Он показал на свой роман, стоявший на видном месте на круглом столике.
— Ты его прочитала?
— Я посмотрела. Это глупо, но я не умею читать, — добавила она в нерешительности.
— Тебе скучно?
— Нет, но я сразу же начинаю мечтать о чем-то другом. Отталкиваюсь от какого-нибудь слова.
— И куда тебя это приводит? Я хочу сказать, о чем ты мечтаешь?
— О! Это смутно; мечты всегда смутны.
— Ты думаешь о каких-то местах, о людях?
— Ни о чем: я просто мечтаю.
Он обнял ее, спросив с улыбкой:
— Ты часто бывала влюблена?
— Я? — Она пожала плечами. — В кого?
— В тебя многие влюблялись: ты так красива.
— Красивой быть унизительно, — сказала она, отвернувшись.
Анри разомкнул объятия; он и сам не знал, почему она внушала ему такое сострадание; жила она в роскоши, не работала и руки у нее как у благородной девицы, но в ее присутствии он таял от жалости.
— Как странно оказаться на улице в столь ранний час, — сказала Жозетта, поднимая к нему подкрашенное лицо.
— Странно быть здесь, с тобой, — ответил он, сжимая ее руку.