Мандарины
Шрифт:
— Он боялся, что слово дорогая покажется тебе лицемерным.
— Вовсе нет. Ты прекрасно знаешь, что в любви, в самые волнующие ее моменты, произносят одно лишь имя. Он хотел заставить меня услышать его интимный голос, понимаешь?
— Но почему? — спросила я.
— Вот это-то я и пришла спросить у тебя, — сказала она, глядя на меня с укором, потом отвела глаза. — «Мы причиняем друг другу только боль». Это уж слишком! Он считает, что я его мучаю!
— Думаю, Анри страдает из-за того, что заставляет страдать тебя.
— И он воображает, что это
Наступило молчание, и я спросила:
— Что ты предполагаешь?
— Я не могу разобраться, — отвечала она. — Совсем не могу. Я не думала, что он может быть таким садистом. — Она в изнеможении провела ладонями по щекам. — Мне казалось, что я почти выиграла: он снова стал доверчивым, доброжелательным; я не раз чувствовала, что он готов был сказать мне: испытание окончено. А потом я, верно, допустила какую-то ошибку.
— Что произошло?
— Журналисты объявили о его женитьбе на Жозетте. Естественно, я не поверила в это ни на минуту. Как он может жениться на Жозетте, если у него есть жена — я? То была часть испытания, я сразу поняла. Он пришел сказать мне, что это ложь.
— Да?
— Ну раз я говорю тебе! И ты тоже мне не веришь?
— Я сказала «да»; это не было вопросом.
— Ты сказала: да? Впрочем, оставим. Он пришел. Я пыталась объяснить ему, что он может положить конец этой комедии, что все происходящее с ним в этом мире отныне не задевает меня, что я люблю его с полнейшей отрешенностью. Не знаю, то ли я проявила неловкость, то ли он сошел с ума. Вместо слов, какие я произносила, он каждый раз слышал что-то другое: это было ужасно...
Наступило долгое молчание, потом я осторожно спросила:
— Но, как ты думаешь, чего он все-таки добивается? Подозрительно взглянув на меня, она спросила:
— Какую игру ты ведешь, в конце-то концов?
— Я не веду никакой игры.
— Ты задаешь мне глупые вопросы. — И, снова помолчав, она продолжала: — Ты прекрасно знаешь, чего он добивается. Он хочет, чтобы я отдавала ему все, ничего не требуя от него, это ясно. Вот только я не знаю, написал ли он это письмо потому, что думает, будто я все еще требую его любви, или потому, что боится, не откажу ли я ему в своей. В первом случае это продолжение комедии. Во втором...
— Во втором?
— Это месть, — мрачно произнесла Поль. И снова взгляд ее остановился на мне — неуверенный, подозрительный и вместе с тем повелительный. — Ты должна помочь мне.
— Как?
— Ты должна поговорить с Анри и убедить его.
— Но, Поль, ты прекрасно знаешь, что мы с Робером поссорились недавно с Анри.
— Знаю, — нерешительно сказала она. — Но ты с ним все-таки видишься.
— Конечно нет. Она заколебалась.
— Пусть так. Во всяком случае, ты можешь с ним встретиться: не спустит же он тебя с лестницы.
— Он решит, что это ты послала меня к нему, и мои слова не убедят его.
— Ты мне друг?
— Разумеется.
Она с обреченным видом взглянула на меня, и вдруг лицо ее обмякло, она разразилась
— Я во всем сомневаюсь, — вымолвила она.
— Поль, я твой друг, — сказала я.
— Тогда поговори с ним, — попросила она. — Скажи ему, что я совсем без сил, что хватит уже: я могла провиниться. Но зачем он так долго мучает меня. Скажи ему, что пора перестать!
— Предположим, я сделаю такой шаг, — сказала я. — Когда я передам тебе то, что ответит Анри, ты мне поверишь?
Она встала, вытерла глаза, накинула платок.
— Поверю, если ты скажешь мне правду, — ответила она, направляясь к двери.
Я знала, что с Анри говорить совершенно бесполезно, а что касается Поль, то любая дружеская беседа станет отныне напрасной; надо было бы уложить ее на мой диван и подвергнуть расспросам; к счастью, нам не разрешается лечить человека, с которым мы в близких отношениях: у меня сложилось бы впечатление, что я злоупотребляю доверием. Я почувствовала трусливое облегчение, когда она перестала снимать телефонную трубку, а на два моих письма ответила коротенькой запиской: «Извини. Мне надо побыть одной. В нужное время я с тобой свяжусь».
Зима все тянулась. После разрыва с Ламбером Надин стала крайне неуравновешенной, кроме Венсана, она ни с кем не встречалась. Журналистикой она больше не занималась, ограничиваясь работой в «Вижиланс». Робер очень много читал, часто водил меня в кино и часами слушал музыку: он с увлечением стал покупать пластинки. Когда вдруг у него появляется новое пристрастие, это значит, что работа не идет.
Однажды утром мы завтракали, листая газеты, и мне попалась статья Ленуара; он впервые писал в коммунистической прессе и старался изо всех сил; с прежними своими друзьями он расправлялся по всем правилам, Роберу досталось меньше других, зато Ленуар обрушился на Анри.
— Взгляни, — сказала я.
Робер прочитал и отбросил газету.
— Надо отдать должное Анри: антикоммунистом он не стал.
— Я же говорила вам: он выдержит!
— Дела в газете, должно быть, неважные, — заметил Робер. — По статьям Самазелля чувствуется, что он явно стремится переметнуться вправо; Трарье, разумеется, тоже, да и Ламбер весьма сомнителен.
— О! Анри попал в затруднительное положение! — сказала я. И улыбнулась: — По сути, у него та же ситуация, что у вас: вы оба в плохих отношениях со всеми.
— Ему приходится тяжелее, чем мне, — заметил Робер.
В голосе его звучало чуть ли не сочувствие; мне показалось, что его обида на Анри улетучивается.
— Мне никогда не понять, почему он поссорился с вами таким образом, — сказала я. — Не сомневаюсь, что сейчас он в этом раскаивается.
— Я часто об этом думал, — ответил Робер. — Вначале я ставил ему в вину то, что он слишком заботился о себе в этом деле. Теперь же начинаю понимать, что он был не так уж неправ. По сути, нам предстояло решить, какой может и должна стать сегодня роль интеллектуала. Промолчать — означало выбрать весьма пессимистическое решение: в его возрасте он, естественно, воспротивился.