Мандарины
Шрифт:
— Мы не судим, — возразил Анри. — Мы занимаем определенную позицию, это разные вещи.
Воланж был достаточно ловок, чтобы не скомпрометировать себя серьезно; но Анри поклялся себе никогда не подавать ему больше руки; впрочем, он ничуть не удивился, когда прочел статьи, которые Луи писал в свободной зоне: после окончания лицея их дружба обернулась чуть ли не явной враждой.
С разочарованным видом Скрясин пожал плечами и сделал знак метрдотелю:
— Еще бутылку. — Он снова украдкой разглядывал старого эмигранта. — Вас не поражает это лицо? Мешки под глазами, морщинистый рот — все признаки
Скрясин не спускал с метрдотеля завороженного взгляда, и Анри подумал: «Это его илот». Он тоже бежал из своей страны, и дома его называли предателем; этим-то, безусловно, и объяснялось тщеславие Скрясина: у него не было ни иной родины, ни иного свидетеля, кроме себя самого, и, следовательно, ему требовалось убедиться, что где-то в мире его имя что-то значит.
— Анна! — воскликнула Поль. — Какой ужас!
Анна вылила свою рюмку водки в бокал шампанского.
— Это оживляет шампанское, — пояснила она. — Попробуй, тебе понравится.
Поль покачала головой.
— Почему ты ничего не пьешь? — спросила Анна. — Когда пьешь, становится веселее.
— Когда пью, я пьянею. Жюльен рассмеялся.
— Вы напоминаете мне одну девушку — очаровательную девушку, которую я встретил у двери маленького отеля на улице Монпарнас. «О! Жизнь меня убивает...» — говорила она.
— Она этого не говорила, — возразила Анна.
— Но могла бы сказать.
— Впрочем, она права, — заявила Анна поучительным тоном пьяницы. — Жить — это понемножку умирать...
— Да замолчите же ради Бога! — взмолился Скрясин. — Если сами не слушаете, дайте хоть мне послушать!
Оркестр как раз яростно заиграл «Очи черные».
— Пускай бередит себе сердце, — сказала Анна.
— На осколках разбитого сердца... — прошептал Жюльен.
— Да замолчите наконец!
Они умолкли. Устремив взор на танцующие пальцы скрипача, Скрясин с потерянным видом внимал какому-то давнишнему воспоминанию. Он считал проявлением мужества навязывать свои капризы; однако ему уступали, словно нервозной женщине, такая покорность должна была бы насторожить его, возможно, и настораживала. Анри улыбнулся, глядя на Дюбрея, барабанившего пальцами по столу; его учтивость казалась неиссякаемой, если ее не подвергали чересчур долгому испытанию, в противном случае быстро замечали, что у нее есть пределы. Анри очень хотелось побеседовать с ним спокойно, но нетерпения он не испытывал; он не любил ни шампанское, ни цыганскую музыку, ни эту фальшивую роскошь: и все-таки чем не праздник — сидеть в два часа утра в общественном месте. «Мы снова у себя дома», — подумал он. Анна, Поль, Жюльен, Скрясин, Дюбрей: «мои друзья»; слово радостно искрилось в его сердце, словно рождественский огонек.
Пока Скрясин бешено аплодировал, Жюльен увлек Поль танцевать; Дюбрей повернулся к Анри:
— А люди, которых вы там видели, надеются на революцию?
— Надеются; к несчастью, Салазар не падет до тех пор, пока не прогонят Франко, а американцы, судя по всему, с этим не торопятся.
Скрясин пожал плечами:
— Я понимаю, что у них нет желания создавать коммунистические базы на Средиземном море.
—
— Боюсь, что вы не совсем понимаете ситуацию, — сказал Скрясин.
— Успокойтесь, — весело ответил Дюбрей, — мы прекрасно ее понимаем. Скрясин открыл было рот, но Дюбрей со смехом остановил его:
— Да, вы смотрите далеко, и все-таки вы не Нострадамус; о том, что произойдет через пятьдесят лет, вам известно не больше, чем нам. Зато не вызывает сомнений тот факт, что в настоящий момент сталинская опасность — это американская выдумка.
Скрясин подозрительно взглянул на Дюбрея:
— Вы говорите в точности как коммунист.
— Прошу прощения! Коммунист не скажет вслух того, что я сейчас сказал, — возразил Дюбрей. — Когда нападают на Америку, они обвиняют вас в том, что вы играете на руку пятой колонне.
— Инструкция скоро изменится, — заметил Скрясин. — Вы опережаете их на несколько недель, вот и все. — Он нахмурился. — Меня часто спрашивают, по каким вопросам вы расходитесь с коммунистами, и, признаться, мне трудно ответить.
Дюбрей рассмеялся:
— А вы не отвечайте.
— Послушай! — вмешался Анри. — Я думал, что серьезные разговоры под запретом.
Раздраженным пожатием плеч Скрясин дал понять, что легкомыслие уже не к месту.
— Вы уклоняетесь? — спросил он, устремив на Дюбрея обвиняющий взгляд.
— Да нет же, я не коммунист, и вы это прекрасно знаете, — сказал Дюбрей.
— Я этого совсем не знаю. — Лицо Скрясина изменилось; он улыбнулся со свойственным ему обаянием: — В самом деле, мне хотелось бы узнать вашу точку зрения.
— Я считаю, что в данный момент коммунисты ошибаются, — сказал Дюбрей. — Я прекрасно знаю, почему они поддерживают Ялту: {47}хотят дать время СССР оправиться, а в результате мир окажется разделенным на два лагеря, у которых будут все основания наброситься друг на друга.
— И это все, в чем вы их упрекаете? Ошибка в расчете? — сурово спросил Скрясин.
— Я упрекаю их в том, что они не видят дальше своего носа. — Дюбрей пожал плечами. — Восстановление — это очень мило, но не любыми способами. Они принимают американскую помощь, а потом локти себе будут кусать: Франция мало-помалу попадет под власть Америки.
Скрясин осушил свой бокал шампанского и с шумом поставил его на стол.
— Весьма оптимистическое предсказание! — И продолжал уже серьезно: — Я не люблю Америку и не верю в атлантическую цивилизацию; но я желаю американского господства, потому что вопрос, который стоит сейчас, — это вопрос об изобилии, и дать его нам может только одна Америка.
— Изобилие? Для кого? Какой ценой? — спросил Дюбрей. И возмущенно добавил: — Хорош будет день, когда мы окажемся колонизированными Америкой!
— Вы предпочитаете, чтобы нас аннексировал СССР? — спросил Скрясин. И жестом остановил Дюбрея: — Я знаю, вы мечтаете о единой, независимой, социалистической Европе. Но если она откажется от покровительства США, то неизбежно попадет в руки Сталина.
Дюбрей пожал плечами:
— СССР решительно ничего не собирается аннексировать.
— В любом случае Европы, о какой вы мечтаете, не будет.