Мандарины
Шрифт:
— Разумеется. Интеллектуалы рады, когда их поощряют быть ни рыбой ни мясом, — сказал Дюбрей. — Их доверие... Как говорил кто-то: с чем его едят?
— Дайте мне два-три года, и я приведу их за руку в СРЛ, — сказал Анри.
— Вы в это верите? Значит, вы большой идеалист! — заметил Дюбрей.
— Возможно, — с некоторым раздражением согласился Анри. — В сорок первом меня тоже считали идеалистом. — И твердо добавил: — У меня собственные идеи относительно того, какой должна быть газета.
Дюбрей неопределенно махнул рукой:
— Мы поговорим об этом позже. Но поверьте мне: через полгода «Эспуар» будет равняться на нашу политику либо превратится
— Хорошо, поговорим об этом через полгода, — согласился Анри. Внезапно он почувствовал себя усталым и растерянным. Предложение
Дюбрея застало его врасплох. Он был решительно настроен не претворять его в жизнь. Однако ему требовалось остаться одному, чтобы прийти в себя.
— Мне пора возвращаться, — сказал он.
Всю дорогу Поль хранила молчание, но как только они оказались дома, она начала разговор:
— Ты не отдашь ему газету?
— Конечно нет, — ответил Анри.
— Ты действительно в этом уверен? — спросила она. — Дюбрей хочет ее получить, а он упрям.
— Я тоже упрям.
— Но в конце концов ты всегда ему уступаешь, — сказала Поль, причем голос ее вдруг сорвался. — Почему ты согласился вступить в СРЛ? Как будто у тебя и без того мало работы! Вот уже четыре дня, как ты вернулся, а мы и пяти минут не говорили, ты не написал ни строчки своего романа.
— Завтра утром я берусь за него. В газете все налаживается.
— Это не причина, чтобы взваливать на себя новые обязанности. — Голос Поль повышался: — Десять лет назад Дюбрей оказал тебе услугу, не заставит же он тебя расплачиваться за это всю жизнь.
— Но, Поль, я собираюсь с ним работать не для того, чтобы оказать ему ответную услугу: мне это интересно.
Она пожала плечами:
— Да будет тебе!
— Поверь, что это так.
— Ты веришь тому, что они говорят, будто снова начнется война? — спросила она с некоторой тревогой.
— Нет, — отвечал Анри. — В Америке, возможно, есть бесноватые, но там войну не любят. Однако правда и то, что мир должен серьезно измениться: к лучшему или к худшему. Надо попытаться, чтобы он изменился к лучшему.
— Мир все время менялся. До войны ты давал ему меняться не вмешиваясь, — заметила Поль.
Анри решительно стал подниматься по лестнице.
— Сейчас не довоенное время, — зевая, сказал он.
— Но почему нельзя жить, как до войны?
— Обстоятельства другие; и я тоже. — Он снова зевнул. — Я хочу спать. Ему хотелось спать; но когда он лег рядом с Поль, заснуть ему не удалось:
из-за шампанского, из-за водки, из-за Дюбрея. Нет, «Эспуар» он ему не уступит: то была одна из тех очевидных истин, которые не требуют доказательства; но ему тем не менее хотелось найти для себя какие-то веские оправдания. Идеалист: это правда? А главное, что это означает? Разумеется, он в какой-то мере верил в свободу людей, в их добрую волю, в могущество идей. «Уж не думаете ли вы, что классовая борьба осталась в прошлом?» Нет, он так не думал: но что из этого следует? Анри вытянулся на спине; ему хотелось выкурить сигарету, но он разбудил бы Поль, а она была бы просто счастлива развеять его бессонницу; он не шелохнулся. «Боже мой! — с некоторой тревогой сказал он себе. — До чего же мы невежественны!» Между тем он много читал, однако знаниями, достойными этого имени, обладал лишь по литературе, да и то! До сих пор ему это не мешало. Для участия в Сопротивлении или для создания подпольной газеты не требуется особой компетентности, он думал, что так оно и будет продолжаться. И наверняка ошибался.
«Время — вот что мне нужно! — подумал Анри, просыпаясь. — Единственная проблема — найти время».
Входная дверь только что открылась и вновь закрылась. Вернувшись с покупками, Поль осторожно двигалась по комнате. Он откинул одеяло. «Если бы я жил один, то выиграл бы немало часов!» Никаких пустых разговоров, никаких привычных трапез: просматривая свежие газеты, он пил бы кофе в маленьком бистро на углу и работал бы до того момента, когда надо было идти в редакцию: бутерброд заменял бы ему обед; закончив работу, он бы наспех ужинал и читал до глубокой ночи. Тогда ему удалось бы одновременно заниматься «Эспуар», своим романом и чтением. «Я поговорю с Поль прямо с утра», — решил он.
— Ты хорошо спал? — весело спросила Поль.
— Отлично.
Напевая, она ставила на стол цветы; после возвращения Анри она всегда была подчеркнуто веселой.
— Я приготовила тебе настоящий кофе, и осталось свежее масло. Он сел и стал намазывать маслом ломтик поджаренного хлеба.
— Ты ела?
— Я не хочу.
— Ты никогда не хочешь есть.
— О! Я ем, уверяю тебя; я прекрасно ем.
Он откусил бутерброд; как быть? Не мог же он кормить ее с помощью зонда.
— Ты рано поднялась.
— Да, я не могла больше спать. — Она положила на стол толстый альбом с золотым обрезом. — Я воспользовалась этим временем, чтобы вставить твои португальские фотографии. — Она открыла альбом, показав на лестницу в Браге: на ступеньке сидела улыбающаяся Надин. — Видишь, я не пытаюсь бежать от действительности, — сказала она.
— Я прекрасно это знаю.
Она не бежала от действительности, она ее просто не замечала, и это приводило в еще большее замешательство. Поль перевернула несколько страниц.
— Даже на детских фотографиях у тебя уже была эта недоверчивая улыбка; как ты на себя похож!
Когда-то он помог ей собрать эти воспоминания, сегодня они казались ему бесполезными; его раздражало, что Поль все еще упорствует, откапывая их и бальзамируя.
— Вот ты, когда я с тобой познакомилась!
— Вид у меня не шибко умный, — заметил он, отодвигая альбом.
— Ты был молод, ты был требователен, — сказала она.
Поль встала перед Анри и произнесла с неожиданным запалом: