Мандарины
Шрифт:
— Надо делать эту работу, став коммунистом, — сказал Лашом.
— Но мне тогда не дадут!
— Ну почему же. Разумеется, в настоящий момент в партии слишком много сектантства; однако виной тому обстоятельства, это не продлится до бесконечности. — Лашом заколебался: — Не говори никому, но мы с ребятами надеемся вскоре получить свой журнал, журнал, так сказать, не совсем в русле, где можно будет выражать свое мнение совершенно свободно.
— Журнал — это не ежедневная газета, — возразил Анри. — А что касается свободы, хотелось бы посмотреть. — Он дружелюбно
— Есть все шансы.
Венсан наклонился вперед и сказал, глядя на Лашома с вызовом:
— Если ты действительно волен в своих высказываниях, объясни товарищам, что гнусно принимать с распростертыми объятиями так называемых раскаявшихся мерзавцев.
— Мы? Мы принимаем с распростертыми объятиями коллаборационистов? Расскажи это читателям «Фигаро», пускай немного повеселятся.
— Есть куча подлецов, которых вы втихомолку оправдываете.
— Не вноси путаницу, — возмутился Лашом. — Когда решают забыть и простить, значит, человек не пропащий, его можно вернуть.
— Если так рассуждать, почем знать, а может, те парни, которых тогда прикончили, тоже не были пропащими?
— В тот момент вопроса не вставало: их следовало убить.
— В тот момент! Я их убивал на всю жизнь! — Венсан хитро улыбнулся. — Но скажу тебе одну бесспорную вещь: все они были дерьмом, все без исключения; а что остается сделать, так это прикончить тех, кого забыли.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Надин.
— Я хочу сказать, что следует организоваться, — ответил Венсан. Его глаза искали взгляда Анри.
— Каким образом? Организовать карательные экспедиции? — со смехом сказал Анри.
— Тебе известно, что в Марселе они хватают всех участников Сопротивления как уголовников? — спросил Венсан. — Так что, позволить им это делать?
— Терроризм — это не средство, — возразил Лашом.
— Нет, — согласился Анри. Он взглянул на Венсана. — Мне рассказывали о бандах, которые разыгрывают из себя поборников справедливости. Если речь идет о сведении личных счетов, я понимаю. Но те, кто воображает, будто спасет Францию, убивая то тут, то там коллаборациониста, — это больные люди или кретины.
— Я знаю: самое разумное вступить в компартию или СРЛ! — заметил Венсан и покачал головой. — Вы меня не заманите.
— Обойдемся без тебя! — дружеским тоном сказал Анри. Он встал, Надин следом за ним.
— Я пойду с тобой.
Она вошла во вкус и стала изображать из себя женщину; попыталась подкраситься; однако ее ресницы походили на колючки морского ежа и под глазами остались черные полосы. Как только они оказались на улице, она спросила:
— Ты пообедаешь со мной?
— Нет, у меня дела в редакции.
— В такое время?
— В любое время.
— Тогда поужинаем вместе.
— Нет, я допоздна задержусь в газете. А потом пойду к твоему отцу.
— О! Эта газета! У тебя на языке одно только слово и есть! И все-таки она не центр мироздания!
— Я этого и не говорю.
— Не говоришь, но думаешь именно
Он заколебался.
— В самом деле, Надин, в ближайшее время у меня не будет ни минуты.
— А разве тебе не случается садиться за стол и есть? Не понимаю, почему бы мне не сидеть напротив тебя. — Она посмотрела Анри прямо в глаза: — Разумеется, если тебе это не противно.
— Конечно нет.
— Так что же?
— Ладно. Заходи за мной завтра между девятью и десятью часами.
— Хорошо.
Он с большой симпатией относился к Надин, ему вовсе не противно было ее видеть, но вопрос не в этом; вопрос в том, что ему необходимо строжайшим образом организовать свою жизнь: для Надин в ней не было места.
— Зачем ты так сурово ответил Венсану? — продолжала Надин. — Не надо было.
— Боюсь, как бы он не наделал глупостей.
— Глупостей! Как только кто-то хочет действовать, вы называете это глупостями. Думаешь, писать книги — это не худшая чушь? Тебе аплодируют, тебя превозносят; а потом люди ставят книжку в угол, и никто о ней больше не вспоминает.
— Это мое ремесло, — заметил он.
— Странное ремесло.
Они продолжали молча шагать, у входа в редакцию Надин сухо сказала:
— Ладно, пойду домой. До завтра.
— До завтра.
Она остановилась перед ним в нерешительности.
— Между девятью и десятью — это слишком поздно; ничего не успеешь сделать. Нельзя ли начать вечер чуть раньше?
— Раньше я не освобожусь. Она пожала плечами.
— Тогда в половине десятого. Но стоит ли быть знаменитым и все такое, если нет времени жить?
«Жить, — подумал он, когда она внезапно повернулась и пошла прочь, — в их устах это всегда означает заниматься только ими. Но существуют и другие способы жить!» Он любил запах застарелой пыли и свежих чернил. В помещениях было еще пусто, подвал безмолвствовал: но скоро целый мир возникнет из этого безмолвия, мир, который был его творением. «Никто не завладеет "Эспуар"», — повторил он мысленно. Анри сел за свой письменный стол и потянулся. Ладно, не стоит нервничать. Газету он не отдаст, а время, время всегда удается найти; когда он хорошенько выспится, работа пойдет на лад.
Быстро разобрав почту, он взглянул на часы; через полчаса у него была назначена встреча с Престоном: вполне хватит времени, чтобы поговорить с Сезенаком. «Не могли бы вы позвать ко мне Сезенака?» — попросил он секретаршу и сел за письменный стол. Доверять людям — это прекрасно; вот только найдется куча ребят, которые охотно заняли бы место Сезенака и которые больше, чем он, заслуживают его. Шанса, упорно предоставляемого одному, необоснованно лишают другого, это недопустимо. «Жаль!» — подумал Анри. Ему вспомнилось, как внушительно выглядел Сезенак, когда Шансель привел его; в течение года он был самым усердным из всех связных; возможно, ему требовались чрезвычайные обстоятельства: мертвенно-бледный, опухший, с остекленевшими глазами, он таскался теперь за Венсаном и не в состоянии был написать двух вразумительных фраз.