Мандарины
Шрифт:
— Но когда он явится, придется сказать ему правду, — заметила я.
— Это не важно, Сезенак его прощупал; меня удивит, если клиент осмелится протестовать; прежде всего, у него нет никаких возможностей и ему будет очень стыдно.
— Сезенак способен на такие вещи? — удивилась я.
— А как ты думаешь, он выкручивается? — сказала Надин. Она бросила свое вязанье в ящик. — Иногда его махинации бывают забавны.
— Заплатить двадцать тысяч франков, чтобы поставить подпись под стихами, которых ты не писал, это не укладывается
— Почему? Если хочешь видеть напечатанным свое имя, — возразила Надин и добавила сквозь зубы для меня одной, ибо в присутствии отца она следила за своим языком: — Уж лучше заплатить, чем ишачить.
Спустившись с лестницы, она настороженно спросила:
— Выпьем по стаканчику в бистро напротив, как в тот четверг?
— Ну конечно, — ответил Робер.
Лицо Надин прояснилось, и, усаживаясь перед мраморным столиком, она весело сказала:
— Согласись, что я здорово тебя защищаю!
— Да.
Она с беспокойством взглянула на отца:
— Ты недоволен мной?
— О! Я-то в восторге; а вот что касается тебя, многого ли ты добьешься?
— А чего можно добиться любым ремеслом? Ничего, — неожиданно жестко заявила Надин.
— Ну не скажи. Ты мне как-то говорила, что Ламбер предложил тебе сделать репортаж; на мой взгляд, это все-таки интереснее.
— О! Если бы я была мужчиной, спору нет, — согласилась Надин. — Но репортер-женщина — тут преуспеть один шанс из тысячи. — Жестом она остановила наши протесты. — Это совсем не то, что я называю преуспеть, — надменно заявила она. — Женщины всегда прозябают.
— Не всегда, — осмелилась возразить я.
— Ты думаешь? — усмехнулась Надин. — Погляди, например, на себя: хорошо, ты выкручиваешься, у тебя есть пациенты, но ты ведь никогда не станешь Фрейдом.
У нее сохранилась детская привычка высказывать обо мне недоброжелательное суждение в присутствии отца.
— Между Фрейдом и ничегонеделанием есть много промежуточных положений.
— Я секретарша и, значит, что-то делаю.
— Если ты довольна, это, в конце концов, самое главное, — поспешно вмешался Робер.
Я пожалела, что он не сумел промолчать; он без всякой пользы испортил удовольствие Надин; я нередко поучала его, но он никак не решался отказаться от честолюбивых надежд, связанных с Надин.
— Во всяком случае, — агрессивным тоном заявила она, — судьба отдельной личности так мало значит сегодня.
— В моих глазах твоя судьба значит много, — с улыбкой заметил Робер.
— Но она не зависит ни от тебя, ни от меня; вот почему мне смешны все эти ребятишки, которые хотят кем-то стать. — Кашлянув, она сказала, не глядя на нас: — В тот день, когда я почувствую в себе решимость сделать что-нибудь трудное, я займусь политикой.
— Чего ты ждешь, чтобы работать в СРЛ? — спросил Робер. Она залпом выпила стакан минеральной воды.
— Нет, я не согласна. В конечном счете вы против коммунистов. Робер пожал плечами.
— Думаешь,
Надин чуть заметно улыбнулась:
— Похоже, Лафори собирается попросить тебя отказаться от митинга.
— Кто тебе это сказал? — спросил Робер.
— Лашом, вчера; они очень недовольны и считают, что СРЛ на ложном пути.
Робер пожал плечами.
— Вполне возможно, что Лашом и его группа мелких леваков недовольны: однако они напрасно принимают себя за Центральный комитет. Я виделся с Лафори всего неделю назад.
— Лашом виделся с ним позавчера, — сказала Надин. — Уверяю тебя, — продолжала она, — это серьезно. Они держали расширенный военный совет и решили, что следует принять меры. Лафори собирается поговорить с тобой.
Робер помолчал с минуту, потом сказал:
— Если это правда, то есть от чего прийти в отчаяние!
— Это правда, — сказала Надин. — Они говорят, что, вместо того чтобы работать в согласии с ними, твое СРЛ проповедует политику, враждебную им, что этот митинг по сути является объявлением войны, что ты разъединяешь левые силы и что они вынуждены будут начать против тебя кампанию.
В голосе Надин слышались довольные нотки; она наверняка не сознавала всей важности того, что говорила; когда у нас случаются серьезные неприятности, она переживает, но маленькие помехи ее забавляют.
— Вынуждены! — повторил Робер. — Это восхитительно! И притом именно я разъединяю левые силы! Ах, они ничуть не изменились, — с гневом добавил он, — и никогда не изменятся! Им хотелось бы, чтобы СРЛ беспрекословно повиновалось им; при первых признаках независимости они приписывают нам враждебные действия!
— Если ты не согласен с ними, они неизбежно обвиняют в этом тебя, — резонно заметила Надин. — Ты поступаешь точно так же.
— Можно иметь различные точки зрения и сохранять единство действий, — сказал Робер, — в этом и есть смысл Народного фронта.
— Они считают тебя опасным, — продолжала Надин, — они говорят, что ты действуешь по принципу чем хуже, тем лучше и собираешься саботировать восстановление страны.
— Послушай, — сказал Робер, — хочешь — занимайся политикой, не хочешь — не занимайся, но главное, не будь попугаем. Если бы ты думала своей головой, то поняла бы, что их политика грозит катастрофой.
— Они не могут действовать иначе, — возразила Надин. — Если бы они попытались взять власть, тут же вмешалась бы Америка.
— Им надо выиграть время, согласен. Но они могли бы взяться за это иначе, — пожав плечами, сказал Робер. — Я готов признать, что у них трудное положение; их так или иначе загнали в угол. С тех пор как сошла со сцены СФИО {68}, им приходится играть все роли сразу, они поочередно изображают то левое крыло левых сил, то правое. Но именно поэтому они должны были бы приветствовать появление другой левой партии.