Маримба!
Шрифт:
– Какой ты смелый, Саша! Про полицию ты сказал, не я. Я просто предложила прекратить пилить березы. Эти уже не вернешь. Но если вызвать экологическую полицию, то за каждую березу, на которую не составлено решение по спилу, заранее причем, не сегодняшним числом, придется платить штраф, большой штраф, и подозреваю, что тебе лично. Пять тысяч за каждое дерево. Или нет, пятьдесят. Не помню. Посмотрю в Интернете и скажу.
– Чего я? – визгливо ответил Санек, отмахиваясь от чего-то невидимого. – Зараза, лезет… Тьфу-ты…
Мы с Катькой переглянулись. Ни жужжания, ни мошек видно не было.
– Чего я? – продолжал причитать Санек, довольно резко,
– С этого момента можно поподробнее?
– Да я вообще с вами разговаривать не буду! – гавкнул Санек и, подхватив пилу, быстрыми шагами потопал в сторону своего дома. Не пошел почему-то к председателю искать защиты.
Мы с Катькой попробовали зайти к «старому тренику», но тот калитку нам не открыл. Видел наверняка, что это мы, и к забору даже не подошел.
– Пойдем, зайдем к Шуре, узнаем, что там и как.
– Может, попозже, мам? – спросила Катька, страсть как не любящая никаких конфликтов.
– Пойдем-пойдем, поговорим с Шурой, пусть она Сане объяснит, что к чему. Ты можешь в сторонке постоять, если боишься.
– Я не боюсь! – пробубнила Катька и покрепче взяла меня за руку.
Подходя к дому сторожа, мы еще издалека услышали истошный крик. Сначала я решила, что кто-то умер. Так кричат, когда нет сил, на первый или второй день, когда наваливается горе, когда можно только лежать на земле. Кричать, пока есть голос. Плакать, пока есть слезы. Выть, когда уже нет ни того, ни другого, а горе, заполняющее тебя и все вокруг тебя, есть. И кроме него, нет ничего.
– Господи… – Мы с Катькой остановились и посмотрели друг на друга.
Подойдя поближе, мы стали различать слова. Некоторые были очень грубые.
– Я… их… барахло… чтобы… я… охранять… еще… тут… собирайся… мотаем… сука-а-а… ка-а-ка-а-я… а-а-а…
Я не сразу поверила. Но кричала Шурочка. Визжала, на пределе голоса.
– Сорвет голос, – проговорила я.
– Мам, ей плохо? – с ужасом спросила Катька. Она тоже узнала Шурочкин голос.
– Думаю, да.
Мы постояли около их двора, теперь уже огороженного невысокой сеткой-рабицей, и пошли домой, собираться. Назавтра мы уезжали на море.
– Жалко березы, правда, мам? – спрашивала меня Катька несколько раз в тот день.
– Да слов нет.
– А наши тоже спилят?
– Пусть только попробуют!
– Ты им покажешь, да, мам? – Катька с надеждой смотрела на меня.
– Да уже смысла не будет тогда ничего показывать. Надо, чтобы сейчас испугались, мародеры проклятые.
– А зачем они рубят березы? Они что, правда дома взрывают?
– Никогда такого не слышала. Корнями почву укрепляют – да, канавы не размываются, почва не проседает. А чтобы дома взрывать… Наверно, аллергия у кого-то. У внуков, у жен, у самих «треников». Аллергия на цветение берез.
– Березы цветут? – удивилась Катька.
– Вы еще не проходили? Конечно, в середине весны. Вот кто из соседей здесь живет в это время? Или кто постоянно приезжает? Нам с тобой не до дачи, самое горячее время в школе, да и я к лету обычно что-то сдаю, сижу за компьютером без продыха… У Альфирки аллергия на березовую пыльцу, кстати. И у ее сына.
– Разве у взрослых бывают аллергии?
– Конечно. Альфира отпуск всегда в конце апреля берет, чтобы из Москвы уехать, пока березы цветут.
– Надо же… – задумчиво сказала Катька. – Странно как все в жизни… Кому-то плохо от того, как цветут березы… У их предков что, берез не было?
Я посмотрела на Катьку.
– Да,
– А Альфира где родилась?
– В Казани.
– А там есть березы?
– М-м… Ну если и есть, то это точно не березовый край.
– А «старый треник» где родился?
– Не знаю, дочка, – засмеялась я. – В деревне Глупово он родился. Давай собираться, времени мало осталось. Я не хочу теперь, чтобы Шура цветы наши поливала, но, думаю, делать нечего. Ни с кем мы больше не договоримся.
– А мы завтра не очень рано уезжаем?
– Не очень. В семь утра.
– Ма-ам… В семь?!
– Как есть, Катюня.
Ближе к вечеру я решила позвонить Шуре и узнать, успокоилась ли она. Я, конечно, слышала, как она истерично кричала о какой-то «суке», но гнала от себя разумную мысль – не я ли эта сука. Не я. Шура переживала о какой-то другой… собаке женского рода.
Мужик ее – человек глубоко зависимый. «Старые треники» ведут себя как крепостные помещики. Уж если они с соседями-дачниками, приезжающими по выходным на «Лексусах» и «Тойотах», пытаются выстраивать отношения по вертикали «барин – холоп», то что уж говорить о бедном Саньке, получающем официально зарплату шесть тысяч рублей и живущем милостью своих господ. Что дали, то и дали. Грузовик с асфальтовой крошкой разгрузил – заплатили пятьсот рублей, Саня доволен, кланяется, еле живой от непосильного труда. Один, лопатой, на жаре полтонны вонючего, снятого где-то раскрошенного асфальта разбросал. Так зато и денег!.. Если в пересчете на литры пива – ого-го, упиться! Собакам костей привезли – с общественных денег, Саня благодарит благодетелей, Шурочка кулеш ведрами овчаркам варит. Новую помойку поставили – Саня больше всех доволен. Почему? Потому что он – начальник этой помойки. Он рядом с ней живет. Он ее содержит в порядке, отвечает за нее. Разрешили ему участок огородить, обещали стройматериалы купить на пристройку. И он за обещание одно служит верой и правдой. Велели березы рубить – так он, не задумываясь, что к чему, повеление выполняет. Ну зависимый он человек, крепостной крестьянин, одним словом. Что на него обижаться!
В тот же вечер, по совершенно случайному совпадению, я обнаружила у себя на участке еще один привет от крепостного сторожа Сани. Катька собирала чемодан на траве около крыльца и, чтобы не носить вещи через весь дом, по лестнице, бросала свою одежду из спальни на втором этаже прямо в чемодан. Было очень весело. Что попадало в чемодан, то попадало. Что-то падало рядом. Травка чистая, скошенная, ничего не затеряется. А один носочек, который можно было и не брать на теплое море, полетел не туда и остался висеть на яблоне, растущей метрах в трех от чемодана и крыльца. Рядом с хозяйственным сарайчиком, у которого Саня регулярно чинит нам крышу. Он чинит, а она течет. Он что-то там прибивает, старается. Она месяц не течет, а потом опять начинает капать, капать…
Отругав Катьку, я вытащила из дома стул и пыталась как-то достать до яблони. У нас есть огромная лестница, лежит под домом, но достать мы ее не смогли. Тогда я положила на стул старые толстые словари, залезла сверху, Катька изо всех сил меня держала. Я потянулась за носком. Носок я никак не могла достать, тянулась и тянулась, и взгляд мой случайно упал на крышу хозяйственного сарайчика.
– Катюня! Неси фотоаппарат!
– Мам, ты что? – с ужасом спросила Катька, старательно поддерживавшая меня на шатких словарях. – Зачем? Там красивый вид, да? Ты хочешь снимать пейзажи?