Маримба!
Шрифт:
– Проходи, Лебедева, садись. Пупочка! Иди сюда, голубушка, познакомься… – махнула рукой Горохова.
– Собаку зовут Пупа… – стараясь глубоко не дышать, проговорила я, чтобы поддержать разговор.
– Нет! – улыбнулась Горохова. – Пупа – это для родных. Вообще-то ее зовут Пенелопа. Я так внучку хотела назвать, да зять не разрешил. Он у меня очень хороший! Я его в Газпром устроила работать. Он там главный…
– По немцам… – подсказала я.
Горохова с подозрением взглянула на меня:
– Ну и по немцам тоже… Ну что, пошли подвал брать?
– В
– В том самом! Пойдешь сейчас к консьержке, возьмешь у нее все ключи, вызовешь полицию, а я пока спущусь, буду тебя внизу ждать, позвоню, если что…
– Да нет, Маш… Как-то мне это не с руки… А зачем нам это?
– Как – зачем? – удивилась Горохова. – Так надо же это общежитие когда-то разгонять! Там, знаешь, сколько народу живет? Все окрестные дворники! И все комендантше нашей отстегивают! По тыще в день!
– Ой, что-то я сомневаюсь, что у дворников есть такие деньги…
– А ты не сомневайся! – заверила меня Горохова. – Вот облаву устроим на них, увидишь, сколько у них там денег… И наркотиков… И взрывчатки… Эта чернота больше тебя получает! Ты думаешь, они на самом деле дворники?
– Думаю, да…
Горохова негромко засмеялась:
– Ну от, потому у нас и страна такая, что журналисты ничего не видят перед своими глазами. Что им на уши навесят, то они и пишут. Какие они дворники? Это все наркомафия и террористические эти… Ну ты поняла.
– Группировки, – подсказала я, как обычно, не зная – как же свернуть разговор, чтобы Машу не обидеть! Чтобы она ночью не стала звонить и кричать, обиженная, в трубку, что она ко мне со всей душой, а я двух слов с ней не скажу! Что я про страну забыла, ближе своего носа не вижу! Что страна пропадает, а журналисты про хрень всякую пишут! Что если не мы, то кто страну вытащит из болота! Что дом наш сегодня ночью взорвется, а никому – дела – нет!!! Что лично я, которой Горохова доверила революционное дело, хотела сделать своей правой рукой, только ращу Катьку и стала слепой и глухой домохозяйкой, которая раз в месяц подходит к компьютеру, чтобы записать два новых Катькиных слова! А она уже выросла!!! Выросла!!! Ходит и смеется над зрелыми женщинами, у которых связи – там! Которым министр МВД в прошлое воскресенье коньяк в кофе наливал – собственноручно! На даче, в Барвихе! А я, слепоглухонемая мать, ничего не замечаю, из дочери гражданина не воспитываю, только бегаю с кастрюльками, а у меня под ногами, в подвале, террористы готовят новую контрреволюцию!!!
И бесполезно спрашивать, когда была «старая контрреволюция»…
– Ты видела, кстати, этот ужас на первом этаже? – бойко продолжила Горохова, чувствуя, что я замялась.
– Какой?
– Аквариум! Поставила тетка эта, знаешь, нерусская, с третьего этажа. Дома он ей, видишь ли, не вписался! Иван Филимонович пришел! Ну, Ванечка, как там дела?
Иван Филимонович снял ботинки, надел домашние тапки в виде больших мохнатых мышей, прошаркал к нам, положил передо мной ключи и, не слова ни говоря, ушел к себе в комнату.
– Ну от… – удовлетворенно кивнула Горохова. – Ванечка у меня физик. Компьютерный гений…
– Н-нет… – в некоторой оторопи сказала я, пряча подальше свои ключи. – Вроде нет…
– Если надо будет – обращайся! У него хобби! Ну от… – Горохова отхлебнула вина из высокого бокала. – Да! Аквариум!
– Хороший аквариум, по-моему… – осторожно сказала я. – Красивые рыбки. Чистый такой…
Горохова скривилась.
– Чистый? Да это потому что она его на свои деньги чистит! Мужик приходит раз в неделю и чистит!
– Так и хорошо, – удивилась я. – Красиво. Что плохого?
Горохова удивленно взглянула на меня.
– Она мне даже не позвонила! Не спросила! Я же – старшая по подъезду!
– Да? – переспросила я. – А что, я пропустила какое-то собрание?
– Какое собрание! – горько ухмыльнулась Горохова. – С этими людьми какое собрание можно провести? Сычи! Сидят все в своих конурах, запершись, двери не открывают! Пришлось самовыдвижением! Так что теперь все вопросы в подъезде – только через меня. Я вот цветы эти все внизу выкинула.
– Почему?
– А ты видела, какие у них плебейские горшки? Горшки должны быть только черные. И точка. Я свои цветы поставлю. У меня слишком много… – она показала рукой на дальнюю комнату. – Хочешь посмотреть?
– Да нет, я пойду, наверно.
– А вина? Что ж ты вино не пила?
– Я днем вино не пью…
– Вот молодежь! – засмеялась Горохова. – А я и утром, и днем – и не пьянею. Вообще! Ни в одном глазу! Ну иди, раз ты такая. Ты поняла, да? И соседям скажи – все через меня, через меня…
– Скажу… – пообещала я, кляня себя за мягкотелость и неосмотрительность. Ну как я сразу не увидела, что Горохова не просто оригиналка и пожилая московская дворянка. Что у нее не все в порядке с некими важными функциями головы, как минимум…
Я и тогда не все поняла про Горохову. Прогнав-таки наманикюренную «алкоголичку», она через пару месяцев подралась и с новым комендантом, вышвырнула ее вещи на мороз, истоптав ногами очки для чтения, шапку и изорвав отчеты и документы. Потому что та сидела пятнадцать лет, и сын ее родился в тюрьме, и сам уже три ходки сделал. И пришла она к нам в дом работать, чтобы наводить на богатые квартиры. Подошедшему участковому Горохова показала руку со старыми порезами и укусами:
– Вот, зубами вцепилась и не отпускала! – заявила она.
– Это точно комендант вас покусала? – уточнил участковый.
– Точно! Заводи уголовное дело!
– А это когда было?
– Сегодня, и вчера, и неделю назад! Она, как видит меня, бежит и впивается зубами!
– А свидетели у вас есть?
– Есть! Весь подъезд! Любого спросите!
– А где это происходило?
– Здесь, прямо на первом этаже! Свинья, как видит меня, сразу бежит и зубами, зубами, а я с сумками иду, с собачкой, у собачки лапа перевязана, хромает, и с внучкой, ни рукой ни ногой пошевельнуть не могу, а она кусает меня, кусает… Она же уголовница!